Код любви - Моррель Максимилиана - Страница 37

Морис взял меня за плечи и встряхнул несколько раз. Едва он опустил руки, как я плюхнулась на землю. Насколько же он прав! И насколько же я была легкомысленна, когда вдруг перестала воспринимать реальность! Любовь ли затмила мне глаза или необычная свадьба усыпила разум, не знаю… Я воспринимаю все только в том ракурсе, в каком мне удобно. Ежедневная охота? Так это как пойти попить пива. Чтение мыслей? Ну, нравится подглядывать, так я тебе еще и подыграю. Недюжинная физическая сила, ночной образ жизни, способность быстро двигаться? Все это забавляет, все приемлемо и удобоваримо. Но я не хочу, не желаю, чтобы меня вводили в транс, гипнотизировали, а уж тем более превращали в вампира. Не стремлюсь к бесконечной жизни, не намереваюсь видеть, как состарится и умрет мой сын, мои внуки. Я решительно вскинула глаза на Мориса:

– Понимаешь, Морис, не хочу!

Он протянул руку и поставил меня на ноги. Все человеческое в нем исчезло, испарилось без следа. Матово-белое лицо, как заснеженные вершины, бездонный, черный, пронизывающий до костей взгляд, клыки, которые он даже не собирается прятать, бескровные жесткие губы.

– Хотел бы тебя понять, но это не в моих силах. Посочувствовать, уступить – да. Пойти на компромисс – может быть. Только как смириться с тем, что все живое вокруг, а в особенности то, что становится неотъемлемой частью тебя самого, – заведомо вынужденная потеря? Возможно, через пару сотен лет я к этому привыкну. Буду со спокойной фатальностью расставаться с дорогими мне людьми, обретать новых, вновь терять. Тогда объясни мне, зачем все это вообще нужно? Держать в объятиях любимую женщину, заранее зная, что через несколько десятков лет тебе придется предать ее прах земле, когда в твоих силах сделать так, чтобы она стала вечной спутницей бессмертного существования. Все не так просто, как хотелось бы. Я черпаю в тебе новые, неведомые эмоции, мы превращаемся в единое целое, а что прикажешь потом делать со всем этим грузом чувств? Похоронить их вместе с тобой? И вычеркнуть навсегда из памяти? Так этого я тоже не могу!

– Морис, Морис, мой любимый, единственный, – мне не сдержать слез, горьких, отчаянных, слез острой жалости, разрывающих сердце. – Для меня любовью будет наполнена жизнь, пусть такая короткая по твоим меркам. Я научу тебя с ней существовать, открою сокровенные тайники души. Но это будет только, пока я остаюсь человеком. – Лицо и руки Мориса совершенно мокрые от слез и поцелуев. – Ты жил до сих пор со страхом, ненавистью, презрением. Когда же меня не станет, ты будешь продолжать жить с любовью. Она не уйдет вместе со мной в могилу. А может быть, потом ты встретишь девушку, которая будет в сто раз лучше, умнее, добрее меня и затронет в тебе еще какие-то неведомые струны, – я уже хлюпаю носом, опухшие глаза ничего не видят. – Нет, нет, это случится потом, а пока ты только мой!

Мы стоим, крепко обнявшись, одни на высокой скале, будто никого не осталось больше в мире и мы в центре этой пустоты, окруженные спокойной красотой молчаливых гор, бесконечного неба. Я со всхлипом вздохнула в промокшую на плече мягкую куртку Мориса. Надо успокоиться. Я не собираюсь сейчас умирать. У нас есть время насладиться каждым мигом общения, и будем растягивать эти мгновения, насколько возможно.

Нельзя появляться с таким лицом в отеле, все знают, что у нас медовый месяц. Надо умыться в том дивном водопаде. Похоже, из меня вытекло столько же слез, сколько в нем воды.

На руках у мужа спускаться гораздо быстрее. Мы оказались у машины раньше, чем я успела подумать, что забыла свои перчатки на вершине скалы.

Остаток дня мы провели в полном молчании, углубившись каждый в свои мысли. К вечеру я почувствовала себя неважно. Возможно, первая и, очень хочется надеяться, последняя в нашей совместной жизни семейная ссора окончательно выбила меня из колеи. Но Морис сразу определил, что у меня начинаются критические дни. Похоже, я переволновалась даже больше, чем ожидала. Ты теперь переедешь в другой номер? Ничего подобного? А как же…

На нашей двери появилась табличка: «Не беспокоить».

– Позволь тебе напомнить, дорогая, что я твой муж и вампир, если ты опять об этом позабыла. А ни один вампир не упустит такой счастливой возможности, тем более я. Теперь-то я имею возможность пить тебя без опасения вызвать твое негодование. Но мне бы не хотелось, чтобы в твоей головке мелькнуло слово «извращенец». Ты когда-то интересовалась, какое лакомство я предпочитаю, – так вот, это самое!

Смотрю на него и не узнаю своего Мастера. А еще он будет говорить мне, что не подвержен никаким эмоциям. Да чего только не отражается на его лице, и все в превосходной степени!

– Не подходи ко мне, извращенец! Скажи-ка, часто ты так лакомишься?

Морис сначала сглотнул слюну, – смотри, не захлебнись! – а потом ответил:

– В первый раз за последние сто шестьдесят лет! Завтрак, обед, ужин и все, что ты пожелаешь, тебе будут подавать в номер. Сколько у нас дней? А я воспользуюсь своим красноречием, чтобы ты не ощущала неловкости…

Три дня пролетели незаметно. Сколько интересных, поучительных, веселых и грустных историй знает мой муж! Где он только ни побывал! Впрочем, выяснила где: в Антарктиде, Австралии, Сибири, Центральной Африке.

– Ну, тогда тебе стоит прочитать мой роман «Опаленная солнцем». Мне особенно удалось описание африканских саванн. Правда, писала я под монотонный шум дождя в моей квартире в Нью-Йорке. А чего ты смеешься, вот когда поедем в Африку, сам убедишься, на сколько мое воображение близко к действительности. А теперь садись, на этот раз я отыграю у тебя свои десять долларов. Только, чур, не жульничать!

Моя очередная наличность перетекла в карман к Морису. Все, в азартные игры на деньги я с ним больше не играю! Ты что-то слишком перевозбужден, и в казино я пойду одна, чтобы не ставить под удар наше состояние. Ничего подобного, нищей я оттуда не вернусь!

Завтра наконец заканчивается срок домашнего ареста. Да вижу я, вижу, как ты разочарован. Видел бы ты себя в зеркало. Ты не забыл, что у нас еще впереди Женева, Базиль, Цюрих и что-то ты там еще говорил.

И все оставшиеся дни мы путешествуем по Швейцарии. Водитель, надо сказать, из него безобразный, но зато как переводчику и гиду Морису нет равных. С горьким сожалением покидаю страну, отделенную от всего мира, – ох, как бы хотелось, неприступными, – горами, взяв с мужа слово непременно вернуться сюда вместе с Реймондом. Я отлично понимаю, что существует остальная Европа, но и там ты услышишь от меня то же самое. И все же я соскучилась по дому и по сыну. Последний взгляд в иллюминатор, и можно спать.

Лос-Анджелес встретил нас проливным дождем, а Рей, папа, мама и даже Сах – очень радостно. И ничего другого нам не надо! Всю ночь проболтали, Реймонда было не угомонить, он немедленно готов был сорваться и бежать в Европу бегом. Один раз Сах поймал его у самых дверей.

Надо укладываться спать – завтра рано утром родители уезжают на ферму. Хочу их проводить.

– Спокойной ночи. Морис, уложи, пожалуйста, Реймонда, у тебя это получится лучше всех.

Отчего это Сах так скоро собрался ретироваться? Последнее время, похоже, он укладывал малыша? Я укоризненно посмотрела на родителей. – Замучили расспросами?

Папа возмутился:

– Да из него и двух слов не вытянешь! Мы уж с матерью и так перед ним, и эдак. Ну, что с него возьмешь? – папа обреченно махнул рукой. – Одно слово – гладиатор.

Ого, значит, разговорить Саха вам все же удалось, мои дорогие родители! Трудно поверить, но великан ухмыляется себе под нос. Ничего, у меня еще будет время услышать твои истории! Новый роман о гладиаторах? Стоит подумать. А теперь – спать.

Несмотря на раннее утро, невыспавшийся Рей пожелал проводить бабушку и дедушку.

Мы помахали рукой взлетевшему самолету и отправились домой. Я отпустила такси, не доехав до Лонг-Бич. После вчерашнего дождя чудный воздух, дома и зелень выглядят умытыми, свежими. Я сообщаю Рею, что мы ненадолго поедем в Дак-Сити, папа закончит там свои дела, а затем вернемся домой.