Т. 03 Гражданин Галактики - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 166

Я послушал некоторое время, поднял руку.

— Верно, это мои слова.

Запись остановилась.

— Подтверждаешь ли ты сказанное?

— Хм. Да.

— Желаешь ли ты то-либо добавить, убрать или изменить?

Я задумался. Кроме нескольких пассажей, которые я вставил позднее, отчет был последовательным.

— Нет. Я подтверждаю сказанное.

— А это тоже твой голос?

На этот раз я замешкался. Звучала та бесконечная запись, которую я делал для Профессора Джо, насчет — ну, насчет всего на свете… земной истории, обычаев, народов, механизмов. До меня дошло, почему Проф носил тот же значок, что и Мамми. Как это называется… «подсадная утка». Старый добрый никчемный Профессор Джо был стукачом.

Мне стало противно.

— Дайте еще послушать.

Они не возражали. На самом деле я не слушал; я пытался вспомнить, что еще я наговорил, какие мои слова используют против человеческой расы. Крестовые походы? Рабство? Газовые камеры в Дахау? Сколько же я всего разболтал?

Запись все звучала. Ну, это надолго, будем стоять, пока не врастем в пол.

— Это мой голос.

— Ты подтверждаешь и это? Или хочешь что-то исправить, пересмотреть или дополнить?

Я осторожно спросил:

— Можно переделать все целиком?

— Как хочешь.

Я хотел было сказать, что запись никуда не годится, что ее нужно стереть и переписать. Но сотрут ли они? Или сохранят обе и сравнят? Я не погнушался бы и соврать; добродетельный девиз «говори правду, и будь что будет!» неуместен, когда твоя семья, друзья и вся раса поставлены на карту.

А вдруг они поймают меня на лжи?

«Мамми велела говорить правду и не бояться».

«Но она не на нашей стороне!»

«Ну конечно, на нашей».

Пора было отвечать. Я был так растерян, что не мог собраться с мыслями. Профессору Джо я старался говорить правду… что ж, возможно, кое-что я затушевал, не распространялся о всяких газетных ужасах. Но в сущности говорил-правду.

Сделаю ли я это лучше, припертый к стенке? Позволят ли мне начать с чистого листа, примут ли все, что я смастерю? Или сам факт того, что я изменил свой рассказ, будет использован для осуждения нашей расы?

— Я подтверждаю это!

— Факты обобщены. По их собственному свидетельству, это дикие и жестокие существа, подверженные всем мыслимым порокам. Они поедают друг друга, морят друг друга голодом, убивают своих соплеменников. У них отсутствует искусство, наука находится в зачаточном состоянии, однако их склонность к самоистреблению такова, что даже крохи добытого знания они используют для уничтожения друг друга в межплеменных войнах. Потенциально они могут в этом преуспеть. Однако если по какой-либо несчастливой случайности им удастся выжить, они неизбежно рано или поздно достигнут звезд. Следует оценить вероятности: как быстро они достигнут нас, если выживут, и каковы будут тогда их возможности.

Голос продолжал, обращаясь к нам:

— Это веские аргументы против вас — дикарей, наделенных высоким интеллектом. Что вы можете сказать в свою защиту?

Я глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Я знал, что мы проиграли… и все же должен был сделать еще одну попытку.

Припомнив, как говорила Мамми, я начал:

— Собратья-наставники!

— Поправка. Мы не твои Наставники, и еще не ясно, способны ли мы общаться на равных. Если хочешь обратиться, можешь называть меня «Модератор».

— Да, господин Модератор…

Я попытался вспомнить, что говорил Сократ своим судьям. Он, как и мы, заранее знал, что его осудят — но каким-то образом все же одержал верх, даже выпив цикуту.

Нет! Мне не поможет «Апология Сократа» — он потерял только свою жизнь. А сейчас речь шла о целом мире.

— …вы сказали, что у нас нет искусства. Видели ли вы Парфенон?

— Взорванный во время одной из ваших войн.

— Лучше взгляните на него, прежде чем придадите нам вращение — иначе кое-что упустите. Читали ли вы нашу поэзию? «Окончен праздник. В этом представлении актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, свершив свой труд, растаяли они. Вот так, подобно призракам без плоти, когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы, и храмы, и даже весь — о да, весь шар земной»[126].

Мой голос прервался. Я слышал, как рядом всхлипывает Чибис. Не знаю, почему я выбрал эти строки, — говорят, подсознание ничего не делает случайно. Видимо, так должно было быть.

— Все это может случиться — прокомментировал безжалостный голос.

— Думаю, наша жизнь — вовсе не ваше дело, раз мы вас не трогаем…

Я чуть не плакал от растерянности.

— Это стало нашим делом.

— Мы не подданные вашего правительства и…

— Поправка. Три Галактики — это не правительство; на таком обширном пространстве у с такими разными культурами не могло бы работать никакое правительство. Мы сформировали полицейские районы для самозащиты.

— Но даже если так, мы не беспокоили ваших полицейских. Мы сидели себе на заднем дворе (лично я был у себя на заднем дворе!), когда появились эти сколопендеры и начали нас тиранить. Мы-то вас не трогали.

Я запнулся, подбирая слова. Я не мог сказать: «Мы больше не будем», не мог отвечать за все человечество — машина знала это так же, как и я.

— Запрос.

Он снова говорил сам с собой.

— Эти существа кажутся идентичными Древней Расе, если не считать некоторых мутаций. Из какой они части Третьей Галактики?

Он ответил себе, назвав координаты, которые для меня ничего не значили.

— Но они не принадлежат к Древней Расе; это бабочки-поденки. В этом-то и опасность; они слишком быстро изменяются.

— Кажется, несколько периодов полураспада тория-230 назад Древняя Раса потеряла в этом районе корабль? Не могло ли это стать причиной расхождений с первым образцом?

Голос ответил твердо:

— Несущественно, происходят ли они от Древней Расы. Обследование продолжается; необходимо принять решение.

— Решение должно быть неоспоримым.

— Оно таким и будет.

Бесплотный голос продолжал, уже для нас:

— Можете ли вы что-либо добавить в свою защиту?

Я подумал, как пренебрежительно прошлись по нашей науке. Я хотел было сказать, что всего за два столетия мы прошли путь от силы мышц до атомной энергии — но побоялся, что этот факт может быть использован против нас.

— Чибис, ты можешь что-нибудь придумать?

Неожиданно она выступила вперед и крикнула в воздух:

— А разве не важно, что Кип спас Мамми?

— Нет, — ответил холодный голос. — Это иррелевантно.

— Но это должно считаться! — она снова плакала, — Как вам не стыдно! Хулиганы! Трусы! Да вы хуже сколопендеров!

Я оттащил ее назад. Она уткнулась мне в плечо и затряслась в рыданиях. Потом прошептала: «Прости, Кип. Я не хотела. Кажется, я все испортила».

— Мы и так наворотили — хуже некуда, солнышко.

— Имеете ли вы что-либо еще сказать? — неумолимо продолжал старый Безлицый.

Я оглядел зал. «…Когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы, и даже весь — о да, весь шар земной…»

— Только одно! — с яростью выложил я. — Я не в защиту, вы не желаете слушать защиту. Ладно, заберите нашу звезду… Заберите, если сможете… думаю, сможете. Давайте! Мы сами сделаем себе звезду! А потом, в один прекрасный день, мы вернемся и переловим вас — всех вас!

— Так им, Кип! Так им!

Никто не стал кричать на меня. Я вдруг почувствовал себя ребенком, который попал впросак и не знает, как это исправить.

Но я говорил то, что думал. Конечно, я и сам не верил в свои угрозы. Мы пока этого не можем. Но мы бы постарались. «Умри, сражаясь!» — самый гордый лозунг человечества.

— Это не исключено — продолжал тот же раздражающий голос. — Вы закончили?

— Я закончил.

Мы все закончили… каждый из нас.

— Выскажется ли кто-то в их защиту? Люди, выступит ли за вас какая-либо раса?

Хм, если бы мы знали хоть одну расу! Разве что собак… возможно, собаки могли бы выступить.