Мираж черной пустыни - Вуд Барбара - Страница 147

147

На помост поднялся Джомо Кеньята, и на стадионе воцарилась тишина. Старик выглядел очень представительно в своем темном европейском костюме и традиционной, расшитой бисером шапочке кикую. Его проницательный взгляд обвел трибуны, заполненные тысячами африканцев, и над трибунами зазвенел его голос.

— Соотечественники! Всем нам придется много работать, чтобы спасти самих себя от бедности, безграмотности, болезней. В прошлом мы могли обвинять европейцев во всех своих бедах. Теперь же мы сами управляем своей страной… Мы все обязаны объединить усилия и развивать страну, создавать систему образования для детей, строить больницы, дороги, постоянно улучшать условия жизни. Это наша общая задача, и мы должны быть объединены общим духом. Поэтому я прошу вас сейчас поддержать меня и крикнуть громко, так, чтобы потрясти самые основы нашего прошлого, вложить всю мощь нашей новой цели… — Он сделал паузу, обвел взглядом толпу, затем раскинул руки и закричал: — Харамби!

— Харамби! Харамби! — взревела толпа. — Харамби! — скандировали все как один. — Объединяйтесь!

Улыбаясь, Кеньята повернулся к герцогу и сказал:

— Когда вернетесь в Англию, передайте наши наилучшие пожелания королеве и скажите ей, что мы по-прежнему друзья. Только теперь эта дружба будет исходить от самого сердца и поэтому значить больше, чем раньше.

Толпа неистовствовала. Шапки и калабаши взлетали в воздух, все обнимались. Всем казалось, что этот рев толпы, подобный реву гигантского льва, был слышен во всем мире.

И затем, наконец, в обстановке необычайной торжественности кенийский военный оркестр взял первые аккорды нового национального гимна и двести пятьдесят тысяч людей поднялись в едином порыве.

Когда в дождливую ночь понеслась печальная, берущая за живое мелодия, наполняя всех присутствующих гордостью, смешанной с некоторой грустью, и особым, не испытанным ранее ощущением настоящего единства своего народа, Кения, этот последний оплот британского империализма, эта последняя колония, отколовшаяся от некогда могущественной Британской империи, вступила в современную эпоху.

Грейс Тривертон оглядела переполненный стадион. Она стояла в привилегированной ложе рядом с Джеффри Дональдом и другими видными белыми бизнесменами из Найроби и вдруг поняла, что никогда ранее ей не приходилось видеть такое количество африканцев, собравшихся в одном месте. Это осознание потрясло ее и одновременно пронзило холодом до самых костей, больше, чем прохладный дождь. Впервые она по-настоящему поняла, за что именно боролись африканцы все эти годы. Грейс смотрела на черные лица, на которых была написана великая гордость, и думала о туманном, непонятном будущем, которое их всех ждало. Она знала, что в сердцах этих африканцев оставалось еще немало гнева и обиды. Смогут ли они когда-нибудь забыть и простить свое жалкое прошлое, все те унижения, которые им пришлось испытать от колонистов? Между ними и их воинственными предками пролегли всего пятьдесят лет. Вернется ли Кения к варварству и кровожадности, как только британский порядок перестанет здесь существовать? Грейс прекрасно понимала, что эти люди были опьянены своей новой властью, что они жаждали роскоши, которую, как они наивно полагали, принесет им самоуправление. Вспоминая May May, Грейс не могла не задуматься и о том, каково придется оставшимся в Кении белым в том случае, если разразится еще одна подобная война, — ведь тогда британские войска уже не встанут на их защиту.

Она посмотрела на Кеньяту, стоявшего на ораторском возвышении. Ко всеобщему изумлению, его европейская жена, на которой он женился много лет назад в Англии, прилетела в Кению, чтобы присоединиться к нему и двум его туземным женам. Этим шагом она хотела показать пример доброй воли и примирения между расами. Кеньята очень убедительно говорил о необходимости сохранять порядок и терпимо относиться друг к другу. Но сможет ли он удержать контроль над шестью миллионами плохо поддающихся управлению людей, если вдруг разразится вторая революция?

«Каким будет их будущее, которое начнется уже завтра?» — с беспокойством спрашивала себя Грейс.

После того как раздались последние аккорды национального гимна, толпа снова радостно закричала. Восьмилетняя Дебора хлопала в ладоши и смеялась. Это было даже лучше, чем Рождество! Она стояла между тетей Грейс и дядей Джеффри, дрожа от ночного холода, и смотрела на противоположную трибуну, где в другой зарезервированной ложе стоял Кристофер Матенге со своей сестрой, матерью и бабушкой.

Их взгляды встретились.

Она улыбнулась ему.

Он улыбнулся ей в ответ.

Часть восьмая

1973

56

— Ты рада, что едешь в Калифорнию? — спросила Сара, помешивая в горшке растопленный воск.

Дебора сидела, прислонившись к стволу каштана и подтянув колени к подбородку, и листала модный журнал — специальный выпуск «Мадемуазель», посвященный студенческой моде, с последними новинками моды университетских кампусов. Она задержалась взглядом на странице, где модели демонстрировали длинные юбки и туфли на платформе, затем подняла глаза на подругу.

— Меня это пугает, Сара. Калифорния ведь так далеко, там все совершенно по-другому!

Сара склонилась над горшком, проверяя консистенцию воска. Она понюхала его, затем добавила еще один небольшой кусочек. Глядя, как он тает, она говорила:

— Не могу поверить, что ты так долго на это решалась! Если бы эту стипендию предложили мне, уж я бы не стала раздумывать и сразу же за нее ухватилась!

Снова опустив глаза на юных моделей, которые все прямо светились американской самоуверенностью, Дебора почувствовала, как страх опять заползает в ее сердце. Да разве сможет она вписаться в среду этих современных, модных девушек?

Это решение далось ей нелегко. Принять стипендию Ухуру означало провести три года вдали от Кении — вдали от всех ее друзей, от тети Грейс, от своего дома в миссии, а самое главное — вдали от Сары, которая была ей как сестра. А кроме того, сегодня домой возвращается Кристофер, четыре года проучившийся в Англии. У Деборы только и будет времени, чтобы поздороваться с ним, а затем придется снова попрощаться.

Дебора завидовала Саре. Она казалась такой уверенной в себе, прямо как эти модели в журнале. Сара всегда была очень смелой; потому, что она родилась в тюрьме, как она сама всегда говорила. Они ничего не боялась и всегда была готова принять любой вызов, который бросала ей судьба. То, что она ушла из колледжа, проучившись всего год, было абсолютно типично для Сары. Этот поступок чрезвычайно разгневал ее мать, Ваньиру. Она до такой степени рассердилась на дочь, что с тех пор они не разговаривали друг с другом. Дебора тоже была шокирована. Но подруга объяснила ей мотивы своего поступка со свойственной ей уверенностью в собственной правоте: «Эджертон больше ничего не может мне дать. У меня нет времени просиживать на этих бесполезных занятиях. Я прекрасно знаю, чего я хочу, и в Эджертоне я этого не получу Так что я собираюсь отправиться своей дорогой».

Сара имела в виду свою мечту стать дизайнером модной одежды. Еще будучи совсем маленькой девочкой, она уже точно знала, чем именно станет заниматься. В средней школе Сара жадно хваталась за любые занятия, где обучали искусству, дизайну и шитью. После школы она поступила в Эджертонский колледж в Нджоро, где на факультете народного хозяйства, одном из очень немногих курсов высшего образования, открытых для кенийских женщин, изучала виды тканей и то, как с ними обращаться, а также ручную и машинную строчку, кройку, шитье женского платья, перешивание и отделку. Увидев, что второй год обучения полностью посвящен кулинарии и воспитанию детей, она ушла из колледжа и вернулась домой, чтобы следовать к осуществлению своей мечты другим путем.

Теперь она работала помощницей швеи в Найэри, в мастерской индианки по имени Дар. Зарплата была маленькой, работать приходилось с утра до поздней ночи, условия работы оказались тяжелыми, но миссис Дар обшивала жен всех преуспевающих бизнесменов в их округе, и поэтому Сара жадно училась у нее ремеслу. Однако и этого ей было мало. Она, конечно, надеялась, что когда-нибудь у нее будет своя мастерская, собственные помощницы и швейные машины, но мечтала Сара о чем-то большем: о том, чтобы создать совершенно новый стиль.