Мираж черной пустыни - Вуд Барбара - Страница 150

Он рассмеялся:

— Я больше никогда отсюда не уеду.

Сара убежала, скрывшись за деревьями. Дебора и Кристофер остались одни.

Она не могла поверить в то, что он и в самом деле стоял теперь перед ней — после четырех лет переписки и телефонных звонков на Рождество, в течение которых она скучала по своему закадычному другу и товарищу по детским играм, росла и замечала, как ее дружба превращается в любовь женщины к мужчине. Она видела странные, волнующие сны о нем, тосковала по нему, лежа в постели с открытыми глазами и уже не переживая их совместные детские приключения, как это было раньше, а придумывая романтические свидания. В отсутствие Кристофера Матенге Дебора влюбилась в него, и теперь эта любовь сделала ее неожиданно робкой.

— Я скучала по тебе, — призналась она.

— Я тоже скучал по тебе, Деб. Не могу передать, что значили для меня твои письма. — Он сделал несколько шагов к ней, но остановился и устремил взгляд за реку. — Леса больше нет…

Дебора посмотрела в ту же сторону, на шамбы, которые, будто аккуратные заплатки, покрывали склон холма до самой верхушки. Когда они с Кристофером были детьми, лес доходил до самой кромки воды. Затем новое африканское правительство выделило эту землю переселившимся сюда кикую, которые тут же принялись вырубать лес и распахивать землю под поля. Теперь здесь было много хижин — уже не круглых, как раньше, а квадратных, как это принято у мзунгу, но все так же построенных из глины и навоза и крытых слоновьей травой. А по обочинам пересекающихся немощеных улочек было припарковано несколько видавших виды автомобилей.

Дебора посмотрела на Кристофера и подумала, что он тоже очень изменился. Откуда взялось это стройное мускулистое тело, эти широкие квадратные плечи, которые плотно натягивали ткань рубашки? В его позе было столько гибкости — он напомнил Деборе морани племени масаи, которые кочевали по долинам Амбосели. Это были необыкновенно красивые молодые мужчины, стройные и поджарые, достаточно чванливые для того, чтобы считать себя самой красивой расой на земле. Кристофер создавал подобное впечатление, вот только в нем не чувствовалось и намека на самолюбование. Он повернулся и улыбнулся ей так, как ни один морани никогда не смог бы улыбнуться.

— Как Англия? — спросила она.

— Холодная и дождливая. Я рад, что вернулся домой.

Он и говорил теперь по-другому Акцент кикую, который всегда присутствовал в его речи, исчез. Кристофер больше не смешивал «л» и «р», как это делают кикую, ведь в их языке нет звука «р». Он говорил на правильном языке выпускника Оксфорда, кем и являлся.

— Как поживает твоя тетушка? — спросил Кристофер.

— Замечательно. Работает много, как никогда. Я напоминаю о том, что ей уже восемьдесят три и что следовало бы проще ко всему относиться. Но тетя Грейс считает, что, если она выйдет на пенсию, миссия без нее развалится.

— Возможно, так оно и будет.

Дебора смотрела в его солнечные очки. Она чувствовала себя несколько комфортнее оттого, что очки защищали ее от его глаз.

— А твоя мать? Что от нее слышно?

В голове у Деборы всплыло воспоминание. Ей было восемь лет, и она была в охотничьем домике «Килима Симба». Ей захотелось в туалет, и она выскользнула из своей палатки. Проходя мимо палатки своей матери, она услышала голос: «Дебора для меня ничего не значит, Джеффри. Я договорилась с тетей Грейс, что она будет жить у нее».

— Мама нам теперь очень редко пишет, — ответила Дебора, думая о последнем письме от матери, формальном, безразличном. — Но она говорит, что дела на овечьей ферме идут хорошо, и Австралия ей все так же нравится. На каждое Рождество она посылает тете Грейс и мне по шерстяному свитеру.

Они снова замолчали. Глаза Кристофера по-прежнему были скрыты за солнечными очками, Дебора же смотрела на реку, на прозрачную воду, которая перекатывала гальку и водоросли.

Стояла необычайная для августа жара; казалось, зной сочится из самой земли и окутывает их жаркими волнами. Дым от печей в домиках кикую наполнял воздух острым кисловатым запахом. Со стороны поля для регби раздавались крики игроков; среди кофейных деревьев мистера Сингха урчали моторы. На руку Деборы села пчела, она смахнула ее.

Кристофер снова осмотрелся, медленно поворачиваясь, чтобы вобрать в себя всю окружающую его картину, бесчисленные фермы, которые покрывали теперь местность. А ведь когда-то здесь была непроходимая чаща. Столетия назад здесь шли войны с масаями, его предки поклонялись деревьям и диким зверям, а не так давно тут нашли прибежище борцы за свободу May May. Теперь же всюду, насколько хватал глаз, были заплатки зеленого цвета, аккуратно поставленные на красной ткани земли. Полуголые ребятишки пасли коз и коров; женщины пололи сорняки, согнувшись над грядками, или собирали овощи. Это был мирный, спокойный пейзаж, и Кристофер страшно скучал по нему все четыре года учебы в Англии.

Наконец он снова посмотрел на Дебору, которая стояла в луче солнечного света, задумчиво глядя на воду, совсем как в тот день, десять лет назад, когда он впервые встретил ее.

Он подумал о письмах, которые она ему посылала раз в неделю, в течение четырех лет. Он все их бережно сохранил.

Поначалу Кристофер, с одной стороны, тосковал по Кении, но одновременно был захвачен новой жизнью в Оксфорде. Тогда он лишь скучал по веселому товарищу своих юных лет, по чудесной маленькой девочке, которая сделала его жизнь с бабушкой более веселой. Он скучал по Деборе точно так же, как по Саре и матери, как по своим товарищам, с которыми вместе играл в регби.

Но потом прошел первый год его учебы, затем наступил второй, а письма от Деборы неизменно приходили каждую неделю, и он обнаружил, что ждет не дождется, когда придет новое письмо и он сможет укрыться где-нибудь один на один со словами, написанными Деборой, найти хоть несколько мгновений в своей занятой жизни и провести их с ней, там, в Кении. Наверное, его чувства к ней начали меняться, когда изменились ее письма. Детскость постепенно исчезала из них, на смену ей медленно приходила зрелость. Дебора рассказывала ему о серьезных вещах: о правительстве, о событиях в мире, о своей мечте стать доктором, и задавала ему тысячу вопросов о нем самом, об учебе, о планах на будущее. Письма от Деборы были ниточкой, которая связывала его с Кенией; благодаря им он никогда не чувствовал себя оторванным от дома. И никогда не чувствовал себя оторванным от нее, напротив, с каждым ее письмом он становился ей все ближе. И она стала значить для него очень много.

Со стороны хижины Сары послышались спорящие голоса.

— О боже, — произнесла Дебора. — Опять они за свое. Твоя мама ужасно сердита на Сару. Она тебе рассказывала об этом?

— Да. Сначала, когда Сара написала мне от том, что ушла из Эджертонского колледжа, я тоже был против. Но я знаю свою сестру. Она сумеет добиться своего. Маме следовало бы уже понять, что спорить с Сарой бесполезно.

— Они очень похожи друг на друга, верно?

— Интересно, а где бабушка?

— Она отправилась принимать роды. — Дебора не могла отделаться от чувства смущения, казалось, она должна была что-то говорить, чтобы заполнить пространство между собой и Кристофером. — После независимости дела у Мамы Вачеры идут очень неплохо. Люди возвращаются к традиционным методам лечения, и старые знахари, выйдя из подполья, процветают. Как твоя бабушка.

Кристофер задумался. Он собирался стать доктором через четыре года и тоже намеревался процветать.

— Кристофер, мне нужно тебе что-то сказать, — быстро сказала Дебора. — Я тебе об этом не писала — хотела сказать при встрече. Я получила стипендию Ухуру и могу поехать учиться в Калифорнию.

Она не заметила никакой реакции с его стороны, только увидела свое двойное отражение в стеклах его очков. Он немного помолчал, потом произнес:

— В Калифорнию. Надолго?

— На три года.

Он снова замолчал. Его глаза по-прежнему были спрятаны за темными стеклами. Казалось, весь мир затаил дыхание. Замолкла река, затихли птичьи трели в кронах деревьев. Затем Кристофер шагнул к Деборе и положил ладони на ее обнаженные руки. Напряжение нарастало, они оба это остро почувствовали. Глядя на нее, Кристофер еще крепче сжал ее руки.