Мираж черной пустыни - Вуд Барбара - Страница 86

Это было святотатством: женщина не из племени кикую и, насколько они разбирались в делах белых, не прошедшая обрезания, появилась среди них. Вторжение Грейс накладывало таху на весь обряд ируа. Но женщины были слишком шокированы, чтобы реагировать должным образом. Они расступались, когда она прокладывала себе путь к центру круга.

— Подожди! — выкрикнула Грейс, задыхаясь от спешки, приблизившись к стоящей на коленях знахарке: — Пожалуйста, остановись!

Вачера села на пятки, держа в руке нож, замерла на мгновение, затем встала и в упор взглянула на Грейс. Она не казалась удивленной, увидев мемсааб среди своих; в сущности, как поняла Грейс, Вачера даже обрадовалась ее вмешательству. «Так, как будто бы ей наконец представился шанс сразиться со мной», — подумала Грейс.

— Прошу тебя, не делай этого, Вачера, — сказала Грейс на языке кикуи. — Пожалуйста, отпусти эту девочку. Посмотри, как она напугана.

— Она не может опозорить свою семью.

Грейс обратилась к матери девушки:

— Гачику, разве это не твой любимый ребенок? Разве она не дочь твоего обожаемого Матенге? Как ты можешь делать это с ней?

— Я делаю это, потому что люблю ее, — ответила Гачику сдавленным голосом, избегая взгляда Грейс. — И в честь моего умершего мужа.

— Ты хочешь, чтобы твоя дочь мучилась при родах так же, как ты?

Гачику не ответила.

— Отдай мне эту девочку, — попросила Грейс Вачеру. — Она принадлежит мне! Я дала ей жизнь, когда все остальные оставили ее умирать. Твоя бабушка, старая Вачера, готова была дать ей погибнуть. И вождь Матенге тоже. Я спасла Нджери. Но не для этого!

— Она принадлежит племени кикую. Она должна стать подлинной дочерью Мамби.

— Прошу тебя, Вачера! Умоляю тебя!

— Умоляешь? Как моя бабушка умоляла бвану твоего брата не рубить наше священное фиговое дерево?

— Мне стыдно, Вачера, мне правда жаль. Но я не могу отвечать за действия своего брата.

— Где мой муж? — крикнула Вачера. — Где мой сын, Дэвид? Где все мои не родившиеся дети? Если бы твой брат не приехал на землю кикую, вся моя семья была бы сегодня рядом со мной. А вместо этого я одна. Уходи. Тебе не место на землях кикую. Возвращайся туда, откуда вышли твои предки.

И прежде чем Грейс смогла ответить, Вачера опустилась на колени и быстро совершила свою страшную работу над Нджери.

Крик девушки разнесся вокруг, всполошив птиц на ближайших деревьях.

Вачера полила сок из трав на Нджери, а затем приложила листья для заживления. Она сказала:

— Теперь эта девушка — подлинная дочь Мамби.

Грейс взглянула вниз. Она задрожала от криков Нджери, которые отдавались у нее в мозгу. Всю свою оставшуюся жизнь Грейс так и не сможет этого забыть.

Пока Гачику помогала своей дочери добраться до хижины, Грейс обернулась к следующей женщине, сидящей на коровьей шкуре.

— Ребекка, — сказала она ровным голосом, — я обучила тебя хирургии. Я объясняла тебе, как важна стерильность и что такое инфекция. Ты знаешь: то, что ты делаешь здесь сегодня, очень опасно и вредно. Ты знаешь, что подвергаешь своих дочерей большому риску. Дай им уйти. Потому что, если ты не сделаешь этого, ты больше никогда не будешь работать рядом со мной.

Женщина-кикую с маленьким крестиком на шее неподвижно смотрела на белую женщину.

— И я говорю вам всем, — обратилась Грейс к остальным, по очереди оглядывая каждую, — если вы не прекратите это опасное и вредное дело сейчас, я больше не увижу вас в своей миссии. Если вы заболеете, не приходите в мою клинику. Я не приму вас там.

Женщины смотрели на нее.

— Они не станут слушаться тебя, — произнесла Вачера, — потому что я сказала им, что твоей клинике скоро здесь не будет. День, когда белые люди покинут земли кикую, уже не за горами. Мы возвращаемся к обычаям наших предков, а вы будете забыты.

Грейс разглядывала черно-белое лицо, покрытое краской, лицо женщины, которую, как ей казалось, она хорошо знает, но которая, как теперь оказалось, была совершенно чужда ей. У Грейс появилось недоброе предчувствие, оно было холодным и мрачным, как облако, которое на минуту закрывает яркое солнце. Она подумала о нескольких тысячах белых, которые управляют миллионами африканцев, вспомнила слова офицера Шеннона о том, что с этими людьми с каждым днем все труднее справляться. Затем перевела взгляд на шкуры и внезапно без всяких сомнений поняла, что перед ней распахнулся какой-то ужасный, неотвратимый путь.

С большим трудом ей удалось скрыть свой гнев, боль своей души. Грейс повернулась спиной к знахарке и пошла прочь с поляны. Приблизившись к священной арке предков, она услышала сзади вздох облегчения и стройное пение африканских женщин.

33

Мона потянулась и взяла тетю за руку, не потому что боялась лететь, а потому что Грейс была смертельно бледна.

Это не было приятным путешествием — они направлялись на похороны.

Мона внимательно рассматривала четкий профиль своей тети. Казалось, Грейс совершенно забыла о сидящей на соседнем кресле племяннице. Мона объясняла это тем, что она находилась со стороны незрячего глаза тети. Многие из тех, кто не был хорошо знаком с Грейс Тривертон, не понимали, что она их не видит, и становились или садились слева от нее. Слегка похлопав тетю по руке, Мона повернулась к иллюминатору.

Моноплан летел низко, над самыми вершинами деревьев. С высоты Африка казалась Моне еще более дикой и пугающей, чем с земли, но от этого вида захватывало дух, он был прекрасным и завораживающим. Черный континент был для нее родным домом, его реки текли в ее жилах, деревья Африки прорастали корнями сквозь ее кожу. Мона верила, что из-за того, что родилась здесь, она любила Африку с такой страстью, как никто другой. Она любила ее намного сильнее таких людей, как ее отец, которые были пришельцами в стране, которую они едва ли понимали. Моне хотелось вытащить стекло из окна и раскинуть руки в стороны, чтобы обнять всю эту землю, чтобы кричать что-то вниз стадам, гуляющим по полям, окликнуть пастухов, опирающихся на свои длинные посохи. Мона верила, что она любит Африку особенной любовью, что та никогда ее не разочарует и никогда не будет раздражать.

Она опять взглянула на свою тетю.

Грейс почти ничего не говорила с того момента, когда три дня назад получила телеграмму от Ральфа Дональда. Мона подозревала, что во время церемонии ируа с ней что-то произошло, но Грейс не станет рассказывать об этом. Единственное, что она произнесла, прочитав сообщение:

— Я зря потеряла время, а Джеймс лежит при смерти.

Теперь она боялась приехать слишком поздно.

Грейс настаивала на том, чтобы они оделись в черное. Светлые тона были более практичными в одежде для экваториального климата. Но они нашли индийского дука в Найроби, который смог снабдить их траурными платьями и маленькими черными шляпками с черной вуалью.

Мона почувствовала, как аэроплан вздрогнул, как его обтянутые парусиной крылья раскачиваются от ветра. Только на прошлой неделе двухмоторный самолет, перевозящий почту в Уганду, разбился при посадке.

Она стала думать о смерти, об Артуре в его одинокой могиле на кладбище возле Белладу, первой могиле на участке земли, который ждет в будущем всех Тривертонов. Он умер всего два месяца назад, а казалось, что прошло уже два года. А теперь еще и дядя Джеймс, которого Мона едва могла вспомнить.

Джеффри Дональд сидел в задней части самолета, там, где салон суживался. Рядом расположились две католические монахини, которые направлялись в миссию в Энтеббе. То, что Джеффри потерял мать, сделало его в глазах Моны более привлекательным, она испытывала к нему необъяснимую нежность. И теперь, когда самолет зашел на вираж перед посадкой, она подумала и о Джеффри Дональде.

Так как Грейс отправила Ральфу телеграмму об их прилете, он ждал их возле посадочной полосы неподалеку от Энтеббе. На рукаве его костюма цвета хаки был повязан траурный бант.