Орден последней надежды. Тетралогия (СИ) - Родионов Андрей - Страница 141

В душе я громко смеюсь над неумехами, не знающими азбучных истин. Руки за спиной надо связывать в локтях, все прочее – жалкий паллиатив. Разбежавшись, я головой вперед прыгаю в окно, с праздничным звоном лопается стекло, рассыпаясь градом острых осколков. Да плевать мне на порезы, главное – целы глаза. Я приземляюсь на выставленные руки и, ловко перекатившись, вскакиваю на ноги. Пулей лечу к ближайшей лестнице, что ведет на крепостную стену, окружающую замок, сзади что?то вопят отставшие конвоиры. По каменным ступеням я взлетаю на самый верх, навстречу, широко расставив руки, кидается какой?то воин, на лице – усердие и тупая решимость остановить беглеца. Что ж ты, боец, бросил вверенное тебе оружие? Тебе зачем копье в руки дали, тупица? Для того и приделали двухметровое древко к поблескивающему тяжелому наконечнику, чтобы ты врага мог на расстоянии поражать, в полной для себя безопасности. А ты решил сократить дистанцию, справиться со мной голыми руками, рукопашник хренов... Что ж, я не против.

Пинком в грудь я отбрасываю воина назад, с истошным криком тот валится со стены наружу, в город. Вот потому мирные граждане и недолюбливают армию, что вечно у военных творится не пойми что. То на танке поедут за пивом, то атомную бомбу потеряют, то рухнет с неба какой?нибудь подарочек. Приземляется неудачник с таким чавкающим звуком, что я сразу догадываюсь: не учили его правильно прыгать с высоты и, похоже, уже не научат. Наука эта немудреная, но требует определенной сноровки. Не медля ни секунды, я прыгаю на дергающееся в конвульсиях тело. Хоть стена и не высока, всего?то метра четыре, приземляться лучше на мягкое, а не на булыжную мостовую.

Я бегу по городской улице что есть сил. Видок у меня еще тот! Волосы всклокочены, глаза горят, одежда порвана, руки связаны перед собой, вдобавок измазан кровью с головы до ног. Благо сейчас ночь и улицы пусты, а то мог бы сделать заикой ребенка или нервную барышню. На небольшом отдалении тяжело бухают сапогами воины герцога Алансонского. Хорошо бегут, темп держат. Упорные они ребята, хвалю. Вот только истошно кричат, сбивая дыхание, эдак их надолго не хватит, запыхаются. Да и ненужное мне внимание привлекают громкими воплями.

Из переулка навстречу важно выезжает какой?то всадник. Завидев меня, с готовностью пускает лошадь наперерез, в его руке покачивается длинное копье. В последний момент я уворачиваюсь от удара и, ухватив коня под уздцы, громко ору ему в самое ухо. С истошным ржанием жеребец встает на дыбы, а всадник, не удержавшись, вылетает из седла. С приземлением, разиня!

Я вскакиваю в седло, разворачиваю упрямящегося жеребца, тот с места пускается в галоп. Сзади раздаются громкие крики, ржание лошадей, топот копыт. Оглянувшись, я понимаю, что мне «повезло» наскочить не на одинокого полуночника, а на конный патруль. Теперь по спящим улицам ночного Суассона следом за мной несется целая кавалькада. Впереди скачут трое всадников, плетьми и шпорами подбадривая коней, следом за ними хромает бывший владелец моего жеребца, последними бегут громилы герцога Алансона.

Добытый мной жеребец явно лучше, чем кони несущихся по пятам преследователей, оторваться от погони – дело нескольких минут. Я растворюсь среди извилистых улочек, бесследно исчезну в сонной тиши переулков, затаюсь до утра, пока не откроют городские ворота. В общей суматохе, которая поднимется при выводе войск, я без труда смогу выбраться из Суассона и к обеду уже доберусь до Компьена, где доложу обо всем графу Танги Дюшателю. Начальник королевской охраны как?нибудь да управится с заговорщиками!

Что?то с силой бьет меня в спину, вышибая из легких весь воздух, боль такая, что я не могу вдохнуть. Я падаю на шею коня, пытаясь удержаться в седле, враз ослабевшие руки отказываются повиноваться. Почуяв неладное, жеребец выворачивает голову, пытаясь оглянуться, и замедляет бег, к немалому восторгу преследователей. Собрав все силы, я вцепляюсь зубами в конскую шею, яростно вою, подобно волку. Я уже не человек, а конский убийца, древний враг из ночной степи. Всхрапнув в ужасе, конь мчит вперед, не разбирая дороги.

– Слабак! – хриплю я, откашливаясь кровью. – С такого расстояния я убил бы тебя с закрытыми глазами. Ты мог попасть мне в голову или шею, перебить позвоночник или пронзить сердце. А ты просто подстрелил меня в спину, мазила!

Небо надо мной расцветает десятками извилистых молний. Раздается оглушительный гром, словно сотни пушек бьют дружными залпами, и я чуть не слетаю с коня. Потоки ледяной воды обрушиваются на город, гроза, что собиралась с самого вечера, наконец?то началась. Погоня давно отстала, я – единственный живой человек на пустых улицах города. Конь переходит с галопа на рысь, мерно шлепает по глубоким лужам. Голова моя кружится все сильнее, в ушах странный звон. Поначалу медленно, затем все быстрее я начинаю сползать со спины жеребца, долго куда?то лечу, но падаю так мягко, словно приземляюсь на пуховую перину.

Когда я открываю глаза, то вижу, что лежу на боку прямо посереди улицы. Гроза прошла, в просветы туч выглядывает луна, освещая город призрачным светом. Я оглядываюсь. Кругом скособоченные лачуги, в темных провалах окон ни огонька, ни движения. Даже собаки не лают, тишина такая, словно я попал на погост.

Я приглядываюсь повнимательнее и замечаю, что и впрямь нахожусь на кладбище, и не лачуги вокруг, а склепы. Шатаясь, я встаю и иду вперед. Мне надо где?то укрыться, ведь меня обязательно будут искать, а для начала следует освободить руки. Без сил падаю рядом с чьим?то расколотым памятником. Из?за кровопотери сильно кружится голова, сухой язык распух и едва помещается во рту, а за стакан воды я готов отдать все сокровища мира. Наплевав на правила личной и общественной гигиены, я припадаю лицом к какой?то луже и долго пью, чувствуя, как возвращаются силы.

Затем я долго тру веревку, стянувшую запястья, об острый край камня, наконец она сдается. Заведя руку за спину, я нащупываю там короткий прут без оперения, арбалетный болт. Вот она, насмешка судьбы. Уйму нехороших людей я отправил в ад с помощью арбалета, а теперь и сам могу присоединиться к ним тем же способом. Держу пари, мое появление вызовет у чертей дружный хохот и целое море шуток.

Я осторожно дергаю болт и от нахлынувшей боли на минуту теряю сознание, потом очнувшись, приказываю себе встать. Нельзя, чтобы болт оставался внутри, это верная смерть. Но я уже не боюсь умереть, не боюсь ничего. Я – расходный материал политиков, как тысячи людей до меня и сотни тысяч после. Я не властен над собственной жизнью, но вправе выбрать способ умереть. В душе медленно разгорается пламя, оно заглушает боль от раны. Я рычу, ощутив, как тупое безразличие сменяется жаждой боя. Сейчас я, не раздумывая, готов бросить вызов целой армии. Я могу убивать с утра до вечера и с вечера до утра! Я волк, а не человек, я бросаю вызов смерти! С последним выкриком я рву из спины арбалетный болт и какое?то мгновение гляжу на окровавленное лезвие, в ярости оскалив зубы. Да, французы – это вам не британцы, наконечники к стрелам у нас ладят прочно...

В себя я прихожу уже под утро. Восток только?только начинает светлеть, вокруг утренний туман и та особая тишина, что бывает лишь в местах, где нет ни одного человека. Я слабо откашливаюсь. Не надо подносить пальцы ко рту, чтобы понять, что там кровь. Умереть на кладбище – это даже элегантно, стильно, свежо. Но перед смертью я должен сделать кое?что еще. Не верьте, что на небесах смеются над теми, кто не видел моря, это наглая ложь. Но вот тому, кто сдался, не выполнив долга, руки точно не подадут. На стене ближайшего склепа я пишу собственной кровью одно слово: «заговор», рядом рисую багряную восьмиконечную звезду. Тяжело дыша, я ложусь на бок и, прищурившись, оцениваю свое послание живым. Да, кратко, не спорю, зато емко и глубоко. Удачная краска мне попалась, как раз под цвет, к тому же ее в избытке, странно даже, что я до сих пор жив.

Меня рано или поздно найдут, пойдут толки о странной надписи и знаке, сделанных кровью. Я же молюсь о том, чтобы нашли пораньше. Люди знающие смогут связать мою смерть с некими обстоятельствами, распутают весь клубок... Вот только хватит ли у них для этого времени? Не уверен. Итак, я сделал все, что мог, а теперь будь, что будет. Последнее, что я вижу, – восьмиугольная звезда, вычерченная кровью. Это светлый знак. То ли сдвоенный крест, то ли символ солнца и семи главных планет, каждый толкует по?разному. Что ж, есть хоть какое?то утешение в том, что я бился на правой стороне. В глазах темнеет. Скривившись от боли, я шепчу себе под нос: