Орден последней надежды. Тетралогия (СИ) - Родионов Андрей - Страница 235

Следом маршируют барабанщики, за ними ступают горнисты, бросая по сторонам зайчики от начищенных до блеска труб. Вот следует мэр Парижа с представителями богатейшего купечества, затем улицу заполняют стройные ряды королевской гвардии. Англичане маршируют, не глядя по сторонам. Их лица надменны, подбородки задраны вверх, на губах – презрительные ухмылки. Еще бы, ведь сегодня на трон Франции коронуется Генрих VI, сын покойного Генриха Завоевателя, а потому Британской империи – быть!

А вот и будущий король, маленький еще пацан с бледным худым лицом и настороженными глазами. Рядом с ним в открытой карете, обильно украшенной золотом, восседает Екатерина, его мать, родная дочь Изабеллы Баварской. Оба разряжены как куклы, от блеска драгоценных камней, нашитых на одежду, глаза тут же начинают слезиться, и я невольно щурюсь. Белоснежные жеребцы, запряженные в карету, идут шагом, гордо потряхивая роскошными гривами, куда вплетены разноцветные ленточки и бубенцы. Спины укрыты попонами, расшитыми гербами Ланкастеров. Напротив распахнутого окна карета останавливается, родственники с минуту глядят друг на друга, затем, повинуясь неслышному отсюда сигналу, кони вновь начинают движение.

Как только хвост процессии скрывается из вида, женщина медленно подходит к изящному столику, и я с поклоном пододвигаю ей стул с высокой резной спинкой. На глазах у королевы слезы, а потому я деликатно отворачиваюсь. Изабелла Баварская заметно похудела и постарела, былое пламя глаз обратилось в едва заметное горение, некогда упругие щеки запали, левая рука заметно дрожит. Что ж, я и сам не молодею, последние два года добавили мне морщин.

Проходит несколько минут, и королева?мать успокаивается. Да, не каждый день в жизни женщины случаются подобные волнительные моменты, чтобы и сын, и внук одновременно стали королями Франции! Я невольно ухмыляюсь, в любом случае, кто бы ни победил, семья внакладе не останется.

– Зачем ты явился, Робер? – отстраненно спрашивает Изабелла Баварская.

– Времени у меня мало, – отвечаю я. – А потому буду краток. Где ваша дочь, госпожа?

– Только что проехала мимо тебя в карете, рядом с моим внуком, – отвечает она.

– Я спрашиваю о Клод, или об Орлеанской Деве, если вам будет угодно, – говорю я. – Итак?..

Зрачки королевы?матери изумленно расширяются, она бледнеет и вздрагивает, но сразу же берет себя в руки.

Голос бывшей подопечной тверд, и я отчетливо различаю в нем издевку.

– Думаю, в настоящее время моя покойная дочь пребывает на небесах.

– А вот я считаю, что она до сих пор жива и англичане где?то ее прячут, – заявляю я. – Ответьте же, подскажите, где мне ее искать. Вы же мать, неужели вам безразлична судьба дочери?

Изабелла Баварская с минуту молчит, а когда встает, скрестив руки на высохшей груди, я понимаю, что ответа мне не дождаться.

– В первую очередь я королева, – говорит Изабелла надменно. – Вот тебе окончательный ответ. Пастушка, которую смерды прозвали Дочерью Орлеана, мертва. А ты, шевалье де Армуаз, знай свое место! Никогда, слышишь, никогда Клод не стала бы твоей! – Жутко ухмыльнувшись, Изабелла Баварская добавляет: – А ты, если хочешь, ищи иголку в стоге сена! Только, когда найдешь, не станет ли поздно? все?таки в Клод течет моя кровь, думаю, она давно уже утешилась со своими тюремщиками!

Стиснув зубы, я молча смотрю ей в глаза. Отчего?то королева?мать отшатывается, закрыв лицо ладонью.

– Знай свое место, старуха! – с презрением заявляю я. – Подыхаешь сама, так не тяни за собой в могилу дочь! Совсем скоро ты предстанешь пред Господом, что ты Ему скажешь? И перестань прятать лицо, я не бью женщин!

Я поворачиваюсь и быстрым шагом иду к двери. Очнувшийся телохранитель очумело мотает головой, пытаясь встать с колен. Машинально отметив, что камзол дорогого бархата изрядно испачкался, пока его владелец валялся на полу, я сшибаю верзилу наземь сильным ударом колена. Закашлявшись кровью, он выплевывает мне под ноги несколько зубов, но вместо того чтобы угомониться, выхватывает из ножен длинный кинжал. Оскалившись, я метко и сильно бью каблуком, кости предплечья омерзительно хрустят, верзила пронзительно воет, выпустив из руки клинок.

В отместку он пытается меня пнуть, таким уж, видно, родился на свет, что не сдается нигде и никогда. Неудачный он выбрал день для демонстрации характера, сегодня я не в духе. Холодно поблескивающий меч сам прыгает мне в руку, надоело бедолаге висеть на стене без дела в унылой компании боевых топоров и шипастых булав. Щедро плещет кровь, Изабелла вскрикивает, глядя, как ее телохранитель бьется в предсмертной агонии, лицо королевы дрожит, на глазах выступают слезы ярости.

Лязгает засов, и уже напоследок, стоя на пороге распахнутой двери, я ледяным тоном бросаю:

– И пусть здесь уберут и проветрят, а то воняет, как в склепе!

Накинув на голову капюшон рясы и мелко семеня, как и положено мирному служителю церкви, я иду по дворцовому коридору, пока не упираюсь в маленькую дверцу в самом его конце. Искусно задрапированная под цвет стены, она пропускает меня на грязную лестницу, по скользким, сто лет немытым ступеням я спускаюсь вниз, на первый этаж. В любом замке и дворце есть помещения, где никогда не бывают гости, а сам хозяин если и заглядывает туда, то лишь глубокой ночью, чтобы провести часок с особо смазливой девчонкой из прислуги. Тут расположены комнатки для слуг, кухня и многочисленные подсобные помещения. Здесь живет обслуживающий персонал, все эти лакеи, конюхи, служанки и повара.

Вежливо кивая в ответ на поклоны слуг, я наконец попадаю на задний двор, прохожу мимо конюшни и свинарника. Стражник, стоящий у маленькой калитки, при виде меня берет «на караул», а получив благословение, довольно ухмыляется. Не успеваю я смешаться с толпой, как раздается отдаленный пушечный залп, за ним еще и еще. Разом начинают звонить все колокола многочисленных парижских храмов и церквей.

– Ура! – вопят парижане, заполнившие улицу. – Коронация состоялась!

– Пойдемте, святой отец, – пихает меня кто?то в плечо.

Я медленно поворачиваюсь, на меня с веселой ухмылкой глядит здоровенный бородатый мужчина на голову выше и раза в полтора тяжелее. В руке, больше похожей на медвежью лапу, верзила крепко сжимает глиняный кувшин.

– Куда, сын мой? – мирно спрашиваю я.

– На площадь, пить вино и есть мясо. Сегодня за все платит город!

– Идем, – соглашаюсь я.

В толпе я сразу же теряю его, но сожалеть не о чем, вокруг полным?полно потенциальных собутыльников, только свистни. До самого вечера я брожу по улицам Парижа, переполненным веселящимся народом, спешить мне некуда, да и не к кому. Я широко улыбаюсь, чувствуя себя окончательно и бесповоротно счастливым. Пусть Изабелла Баварская отказалась сообщить мне, где держат ее дочь, зато она подтвердила, что Жанна жива. Жива, черт побери! Выходит, старинные предания не лгали, Жанна д'Арк осталась жить, и ее не сожгли на костре. А это значит, что я обязательно спасу любимую, чего бы мне это ни стоило!

Наутро, когда колокол Нотр?Дама отбивает девятый удар, я вижу в бурлящей толпе знакомую фигуру. Сегодня Жак Кёр вырядился законником, на нем черный костюм из дешевой ткани, унылая шляпа с узкой тульей, белый кружевной воротник не первой свежести. На поясе господина Кёра покачивается большая медная чернильница, давным?давно позеленевший металл, из которого она сделана, нуждается в хорошей чистке. Сам я одет небогатым дворянином, края шляпы слегка обвисли, перо требует замены, одежда – чистки и штопки, а сапоги – замены стоптанных каблуков.

И не надо ухмыляться, не так?то просто выглядеть так, чтобы любой и каждый издали опознал в тебе того персонажа, в которого ты желаешь перевоплотиться. Здесь важна любая мелочь: походка, манера улыбаться, хмуриться, акцент и даже прононс.

Мы долго петляем по узким улочкам, наконец я пристраиваюсь рядом с Жаком в самом углу какой?то дешевой забегаловки. Пока он зычно ревет, подзывая трактирного слугу, я сбрасываю на пол груду обглоданных костей, но чище столешница не становится. Вся в чем?то липком и сальном, она уже стала местом зарождения новой жизни, и я отчетливо различаю по меньшей мере три разновидности в проклюнувшейся здесь плесени. Поначалу я хочу смахнуть ее к чертовой матери, но рука сама замирает на полпути. А вдруг одна из колоний – это пенициллиновый грибок, первый друг человека в окружающем нас мире бактерий?