Сборник Поход «Челюскина» - Коллектив авторов - Страница 120

Мы очень любим этого лучшего среди нас человека. Большинство относится к нему бережнее, чем к себе самому. Кусочек лица, видимый между воротником и шапкой, как будто почернел. От этого нашему воображению лицо его кажется исхудавшим (за одну ночь), да и вся высокая фигура, кажется нам, ссутулилась больше, чем мы привыкли видеть.

— Отто Юльевич, палатка поставлена на ять! Сами удивляемся… Знаете отчего так? Вчера у нас не было опыта. Ставили в темноте, первыми. А сегодня на выбор восемь палаток. И девятая будет лучше всех! Факт! Отто Юльевич, переселяйтесь в нашу палатку!

Примерно так мы ответили Отто Юльевичу и, кажется, вполне ликвидировали его беспокойство.

Мы уже заканчивали наше строительство, когда подошел Володя Задоров, секретарь ячейки.

— Надо поговорить. Пойдем.

Отошли в сторонку. Присели на льдинке. Володя серьезничал. Серьезность в Володе — не основная его черта. Серьезность в Володе появляется, когда он «переживает». А «переживает» Володя [126] все моменты своей партийной работы, которые считает значительными, все моменты, когда приходится «руководить». И сейчас он «переживает».

— Ты один в палатке? — тон вопроса официальный.

— Как один? Нас семеро…

— Коммунист ты один в палатке? — страшно терпеливым голосом уточняет Володя.

— Коммунист я один. Есть еще комсомолец Федя Решетников…

— О комсомольцах речь особо, — перебивает Володя поучительно.

— Есть, капитан! — отвечаю я и сам не слышу в собственном голосе ни одной подозрительной нотки.

— Задача коммуниста — обеспечить хорошее настроение палатки в целом… На-днях будет заседание бюро, там поговорим подробнее…

Володя спешит. Он решил поговорить с каждым из коммунистов. Побывал уже в половине палаток.

В середине дня состоялся общелагерный митинг. Митинг был краток — семь минут. Из всех митингов, какие я когда-либо видел, этот — как «цветок неповторимый».

Выступал один Отто Юльевич, говорил как начальник экспедиции, как представитель партии и правительства, как вождь сотни людей, попавших в опасное положение.

Митинг совершался на «площади» лагеря Шмидта. Мороз. Ветер. Пуржит меньше, чем вчера. Большинство в малицах. Молча стоят плотной толпой, тесно окружая начальника, который говорит…

А он говорит о чести и достоинстве родины. Родина нас не забудет. Она сделает все для нашего спасения. Но и мы, сотня на льду Чукотского моря, не забудем своих обязанностей по отношению к родине…

Митинг положил реальное начало общественности на льду. Всей жизни лагеря он сразу придал бодрый, идейно высокоприподиятый тонус, который так и остался характерным для лагеря Шмидта на все время его существования. В этом смысле значение первого митинга огромно.

Уже на следующий день родилась идея продолжать издание стенгазеты. Это произошло в нашей палатке вечером, когда все находились «дома», произошло внезапно, — мы сами были потрясены.

— Что? Что? Стенгазета?

— Замечательно!

— Это мысль.

— Да работу, товарищи!

— Здорово, здорово! [127]

В уме промелькнули «роскошные перспективы» для нашей стенгазеты: на льду будет очень полезно, а там, на Большой земле, когда узнают, — поймут, что мы собираемся жить на льду всерьез и вообще все у нас не так плохо, как там представляют.

Тут же посовещались, наметили чудесное название — «Не сдадимся!» и принялись за работу.

Я выскочил из палатки, побежал в палатку Отто Юльевича:

— Отто Юльевич! Стенную газету выпускаем!

— Очень хорошо, — улыбаясь своей мягкой улыбкой, неторопливо проговорил Отто Юльевич.

— Вам придется написать в первый номер.

— Напишу, напишу.

— Сегодня нужно. Приходите к нам в редакцию и там напишите.

Обежал еще несколько палаток, заказал статьи. Договорился с женщинами — О. Н. Комовой и З. А. Рыцк, которые взяли на себя работу по переписке статей.

Когда вернулся в палатку, редакция работала «на полный ход». Горели полученные для редакции свечи; Федя Решетников на полу [128] на согнутых коленях рисовал первую карикатуру; добыли карандаши, несколько штук ученических тетрадей.

«Не сдадимся!» начинала жить.

Рядом с первыми ростками общественности шло формирование быта. Быт сформировывался удивительно быстро. Точный регламент общего трудового дня и почти невольный регламент дня личного — вот одна из отличительных черт нашего быта на льду.

Мы стали строже к себе и к другим и в то же время более внимательными и чуткими к своему соседу по палатке или по работе.

18 февраля мы отужинали, как всегда, около шести часов вечера. Дежурный по палатке Як Якыч (Яков Яковлевич Гаккель) мыл пожарное ведро с «Челюскина» (заменяло нам суповую миску) и готовился угостить нас чаем. Чаепитие в условиях нашей палатки — очень сложное предприятие: у нас не было ни чайника, ни металлического ведра, ни кастрюли с широким дном. Нас обслуживала посудина, принадлежавшая нашим биологам и представлявшая собой железный цилиндр, узкий, высокий, с крышкой. Чтобы согреть чай (из кусочков льда) в этим цилиндре, требовались вполне исправный примус и полтора часа времени. Кроме того в цилиндре еще имелась совершенно ненужная дырочка, которую постоянно приходилось затыкать щепочкой. Но мы привыкли к мелочам нашего быта и сегодня, как всегда, терпеливо ждали, когда Як Якыч справится с цилиндром. Даже больше: мы уже успели полюбить эти полтора часа между ужином и чаем. После дневной физической работы мы чувствовали себя еще усталыми и в то же время после ужина — сытыми. В ожидании чая мы сидели, лежали, полулежали на своих малицах, спальных мешках и занимались «интеллигентным трудом» — записями в дневниках, записных книжках.

Точно так же протекал и сегодняшний день. Но когда чай уже закипал в биологическом цилиндре, полотнища палатки раздвинулись, просунулась голова Володи Задорова:

— Давай на бюро, Сергей! Голова скрылась.

— Где будет?

— В палатке Копусова, — донесся голос снаружи, и мне показалась в этом голосе нотка гордости.

Еще бы не гордиться Володе Задорову, нашему секретарю! Первое бюро на дрейфующем льду сейчас займется своими деловыми вопросами… [129]

Первое бюро

Повестка первого бюро была очень короткой — всего один вопрос: «Сообщение О. Ю. Шмидта».

Привожу это сообщение полностью по записи в протоколе.

«О. Ю. Шмидт начинает с того, что с большой гордостью отмечает величайшую организованность, дисциплину, выдержку и мужество, проявленные всем коллективом челюскинцев в момент катастрофы. Очень разнообразный по своему составу коллектив тем не менее показал себя единым и сплоченным в ответственнейший момент экспедиции. Эти блестящие качества коллектива в целом — результат семимесячной политической работы, планомерно проводимой во время похода ячейкой ВКП(б), судкомом и прочими общественными организациями челюскинцев. Много сил отдал этой работе А. И. Бобров.

Тов. Шмидт информирует собрание о мероприятиях правительства по оказанию помощи челюскинцам.

— Положение наше вполне благоприятное. Мы можем спокойно ожидать, когда реализуются эти мероприятия, — говорит О. Ю. Шмидт.

Далее он сообщает об отдельных случаях упадочнических настроений, замеченных партийными товарищами на льдине. Регистрируя эти случаи, Шмидт намечает методы политической работы, которая будет продолжаться в лагере. Конечно о какой-либо массово-политической работе прежнего типа не может быть и речи. Но тем ответственнее роль отдельного коммуниста. Отныне каждый шаг коммуниста, каждый поступок должны быть строго продуманы, взвешены. Каждое слово коммуниста в любом разговоре с беспартийными товарищами — в палатке во время отдыха, на льду во время работы, в случайной беседе — должно быть непрерывной политической работой, которая здесь, в новых, трудных условиях, с успехом заменит нам массовую работу прежнего типа. В любую минуту, в любой обстановке коммунист обязан личным поведением возбуждать мужество беспартийных товарищей. Встречаясь с упадочническими настроениями, он обязан сейчас же ликвидировать их».