Сборник Поход «Челюскина» - Коллектив авторов - Страница 146

Долго еще после приезда, особенно первое время, мы не могли привыкнуть к «наземной» жизни. Часто какой-нибудь шум мы принимали за сжатие и особенно по ночам вскакивали с намерением собирать свои пожитки. Язык наш приобрел ряд «челюскинских» выражений, которые у нас вполне вошли в обиход, а на земле казались непонятными или смешными. Так, когда мы серьезно и печально говорили о том, что «Челюскин» «загнулся», всем почему-то становилось весело.

Вспоминая эти незабываемые дни, с гордостью сознаешь, что только у нас, только в нашей великой, стране возможны такая забота правительства и партии, такое горячее участие всех трудящихся в спасении своих товарищей, оказавшихся в беде.

Мы все до конца жизни не забудем, чем мы обязаны нашей необыкновенной родине. [253]

Спасены женщины и дети

Москва, редакции «Правды»

МЫС УЭЛЛЕН, 7 марта. Полночь. (Передано по радио.)

5 марта, в 23 часа 35 минут по московскому времени, я, летчик-наблюдатель Петров и бортмеханик Руковский вылетели на самолете «АНТ-4» с уэлленского аэродрома по маршруту: Уэллен — мыс Сердце-Камень.

Жестокий мороз. В очках лететь нельзя: Запотевают стекла; лечу в пыжиковой маске… Петров и Руковский замечают на горизонте дым. Наконец-то! Ближе… Снижаюсь к площадке. Площадка мала. Сел удачно.

После обсуждения со Шмидтом решаю на первый раз взять 10 женщин и двух детей, а также аккумуляторы для зарядки. Делаем посадку женщин и детей в самолёт. Прогреваем моторы. Затем беру старт — и самолет взмывает над ропаками.

Курс на Уэллен. Вот опять уэлленский аэродром. Посадку делаем благополучно. Нас встречает все населенно этого полярного пункта.

В лагере Шмидта — образцовый порядок и дисциплина. Никакой паники и уныния.

КОМАНДИР «АНТ-4» ЛЕТЧИК ЛЯПИДЕВСКИЙ

Штурман М. Марков. Азбука Морзе

Уже на другой день после катастрофы стадо ясно, что бегать то и дело на аэродром нецелесообразно. Дистанция довольно порядочная — четыре километра. Нужно установить связь.

Наши плотники под руководством инженера-строителя Ремова на самом большом торосе, как раз на том торосе, который сыграл роковую роль в истории гибели судна, устроили большую вышку. Торос достигал в вышину шести метров, а вышка — семи. Итого — тринадцать метров. Высота вполне достаточная, чтобы видеть аэродром, особенно в бинокль.

Когда вышка была готова, мы начали переговариваться с аэродромом флажками, сигнализируя по азбуке Морзе. Этой связью в лагере ведал я.

С аэродрома нам тоже отвечали флажками.

Правда, первое время переговоры шли очень туго, так как разобрать сигналы порой не было никакой возможности, тем более что [254] на сильном морозе стекла бинокля быстро запотевали. Приходилось повторять сигналы раз-другой, и, хоть с большим трудом, мы обменивались новостями о состоянии лагеря и аэродрома, о неизбежных передвижках льда.

Мы нашли вскоре более простой способ основной сигнализации. На вышке были установлены две очень высокие мачты, на которых развевались флаги. На аэродроме, где была разбита палатка с надписью «Аэропорт», тоже поставили мачту. Когда там поднимался один флаг-значит на аэродроме все благополучно. У нас же было так: если поднято два флага — значит самолетов не будет, никто к нам лететь не собирается. Если же поднят один флаг, то на аэродроме знают: в лагерь идет самолет.

С этой же вышки мы наблюдали за прибытием в лагерь самолетов. Получив первую радиограмму о том, что готовится к полету самолет Ляпидевского, мы забрались на вышку и биноклем прощупывали горизонт, пока не нашли на нем самолета, и потом неотступно с все растущим волнением следили за ним до самой посадки.

Весь лагерь ждал в это время у вышки-ждал, что я сообщу о посадке. Если удачно, то я должен сделать троекратную отмашку флагом. Так мы и сигнализировали потом о благополучном прибытии каждого самолета.

Все машины, прибывающие к нам в лагерь, проходили через мою вышку. Я всегда замечал их раньше, чем кто-либо. Вот машина идет вправо. Большое беспокойство, — а вдруг она пойдет и дальше вправо и нас не увидит? Махать руками было бы смешно: самолет казался маленькой пташкой, а мы и вовсе оттуда не видны. Но будто подчиняясь нашим желаниям, самолет, под неотступными нашими взорами, обязательно поворачивал, становился все более ясным и отчетливым, делал круг над аэродромом и шел на посадочную площадку.

Наблюдательная вышка служила нам и для обследования ледовой обстановки вокруг лагеря. На большое пространство кругом можно было видеть льды и дымящиеся вдали воды, разрывавшие порой ледяной панцырь. Тогда доносился в лагерь шум. Где-то торосил и грохотал лед…

В такие моменты мы очень большое внимание уделяли аэродрому, и сигнализация велась непрерывно.

Радиорубка — или, вернее, радиопалатка — была в центре лагеря, и все новые извещения о самолетах мне моментально, запыхавшись, передавал наверх кто-нибудь из дежурных. Я тотчас же сообщал все на аэродром. Так было сообщено о том, что вылетели самолеты [255] Каманина и Молокова, что они скоро должны быть у нас. Легко понять, с каким нетерпением мы их ждали.

Незабываемое 7 апреля! В этот день, спустя 32 дня после первого самолета Ляпидевского, к нам прилетел Слепнев.

И вот через некоторое время на вышке, где спокойно плещутся два флага, вдруг перемена сигнала: снова один флаг, и густые клубы черного дыма поднимаются к совершенно чистому небу, указывая путь дорогим гостям и возвещая лагерю об их прибытии.

Мое последнее наблюдение за самолетами было прервано 12 апреля, когда я, стоя на вышке, получил сообщение, что самолет Водопьянова, на котором я должен был лететь, уже 15 минут как вылетел с берега в лагерь. Я пулей спустился вниз с вышки, захватил свои вещи и, распрощавшись, направился на аэродром. Я знал, что самолет Водопьянова покроет дорогу в лагерь очень быстро. Погода была изумительная, не ниже 20°. Я обливался потом и гнал во-всю, чтобы из-за меня не было задержки с отлетом.

Никогда не забуду, как перебирался через торосы к аэродрому. Я увидел машину Доронина с работающим мотором, готовую к отлету. В это время машина Каманина была уже в воздухе и направлялась к берегу. Машина Доронина тоже поднялась, разметая снег. А в это время самолет Водопьянова шел на посадку. На аэродроме было авиационное оживление, какое трудно себе представить во льдах. Действительно, вывеска на палатке аэродрома — «Аэропорт» была не зря написана. Одна машина только что ушла, другая поднималась, а третья шла уже на посадку…

Погрузился я на самолет, забрался в фюзеляже в самый хвост, туда же сели Колесниченко и Копусов.

Страшно хотелось посмотреть на лагерь, как он выглядит сверху. Но в своей глухой фанерной камере я мог глядеть только сквозь узенькую щелку. Я видел сверкающие гирлянды массивных торосов, которые с высоты казались миниатюрными ожерельями самоцветов…

И азбукой Морзе на лагерной вышке заправляли уже другие товарищи. [257]

Матрос А. Миронов. За и против

Сашка, одевайся, пойдем на аэродром!

Дневальный Володя Лепихин отряхивает снег с валенок.

— Пойдем с нартом!

Володя обо всем говорит в единственном числе.

— Со многим?

— С одним.

— Ты иди; я сейчас одену валенок.

Володя вышел. За ним я. Недалеко от палатки чернеет нарта, вокруг нее сутулятся люди. Скучное, серое небо; ветер жестоко теребит флаг; колюче выплясывает поземка.

Холодно.

Бригада мерзнет.

Дорога накатана и крепка, но поземка намела немало свежих сугробов, и итти трудно. Вскоре прошиб пот, хотя нарта не тяжела, в ней инструмент: пешни, ломы, лопаты, трамбовки, кирки.

Через час подошли к аэродрому. Сиротливо стоят две палатки [258] аэропункта. Из трубы одной из них сизой струйкой ползет дым. Вторая пустует — запасная.

Тесно набиваемся в палатку, рассказываем аэродромщикам Погосову и Гуревичу о новостях лагеря и материка.