Сборник Поход «Челюскина» - Коллектив авторов - Страница 61

Я доложил капитану и Отто Юльевичу, что самолет выгружен без повреждения, и получил разрешение вынести из каюты самое необходимое.

В валенках и тулупе, хлюпая по воде, я пробрался в свою, самую носовую каюту по левому борту.

Рванул дверь. Она заклинилась за выдернутый из-под койки шкаф. Мелькнула страшная мысль: неужели из-за этого погибать? Вспотевший, я выбрался на кормовую палубу. Но тут же вспомнил, что оставил в каюте самое ценное — мой дневник! Дневник, который я вел полгода, записывая почти каждые сутки…

Я побежал обратно. В каюте воды чуть не до колен. Холодом обдает ноги. Схватил дневник, недочитанную третью книгу Шолохова «Тихий Дон» и большими прыжками выбежал из коридора. Вещи отнес на лед матрос Ткач.

Поднимаюсь в штурманскую. Одиноко в углу стоит забытый, привинченный к столу второй хронометр. Как внимательно я обращался с ним, неизменно заводя его каждый день! А теперь рванул за ремень ящика, он треснул, и на столе осталась лишь одна дощечка на двух шурупах от донышка футляра.

Еще раз вернулся за разной мелочью. Дублер старшего помощника капитана В. Павлов завязывал в узел флаги международного свода сигналов. Из развалившегося ящика выбрасывали банки консервов.

«Челюскин» резко начинает погружаться носовой частью.

Последняя команда капитана: «Все на лед! покинуть судно!»

Сходня свернулась. Потеряв равновесие, я сел на лед. Быстро вскочив, увидел лежащего близко у борта капитана и навалившееся на него бревно.

А Могилевич, только что стоявший спокойно с трубкой в зубах, [301] видимо поскользнувшись, прыгнул не на лед, а на палубу. Со льда, тревожно надрываясь, кричали:

— Борис, Борис, прыгай скорее!

Могилевич рванулся к корме. Бочка сшибла его с ног.

Больше Могилевича не видели. Он остался на судне.

Трещал мостик. Из дымовой трубы выбросило черное облако копоти. Порыв ветра срезал облако и забрызгал огорченные лица, жадно следившие за погружением «Челюскина».

До каждого дошла предупредительная команда:

— Прочь от судна!

Все ринулись в сторону, но, словно влекомые к сегодня днем еще уютному, родному «Челюскину», бежали обратно. В лица безжалостно хлестала поземка. Хотелось смотреть на корабль до последней секунды…

Горькая обида охватила нас, когда корма показала свой руль и винт и быстро скрылась под водой. Сто четыре человека остались на льду. Среди них десять женщин и два ребенка.

Это произошло в Чукотском море, в исчислимой северной широте 68 градусов 16 минут и западной долготе, 172 градуса 51 минута, 13 февраля в 3 часа 50 минут дня. [302]

Старший механик Н. Матусевич. В последний час

Всю злобу, какую только могла излить Арктика на непрошенного гостя, она излила сразу — послала пургу, мороз и нордовый ветер.

Израненный в носовой части, с лопнувшими шпангоутами, с рваной пробоиной немного выше ватерлинии и наконец с выведенной из рабочего строя рулевой машиной «Челюскин» стойко сопротивлялся разъяренной стихии. Только временами конвульсивная дрожь пробегала по его корпусу.

В роковой день сейчас же после обеда, когда почувствовалось вздрагивание корпуса судна, из своей каюты быстро вышел четвертый механик Анатолий Колесниченко. Он направился в штурманскую рулевую будку, чтобы проверить исправность авральных звонков. Экспедиция и экипаж судна отлично знали значение авральных звонков. Один нажим кнопки с капитанского мостика — и звонки заполняли трезвоном все жилые помещения, машинные и котельные отделения. Авральные звонки предупреждают обитателей судна [304] о надвигающейся опасности. Каждый участник экспедиции и экипажа знает свое место на случай тревоги.

Убедившись в том, что в аккумуляторах, от которых работают звонки, есть ток, Колесниченко сошел вниз и, посоветовавшись со мной, направился к аварийной дизельдинамо. Надо было ускорить сборку двигателя, находившегося в очередной чистке и просмотре.

Пока на судне все было тихо и спокойно: одни отдыхали в каютах, другие гуляли на палубе, некоторые даже спустились на лед и любовались нарастающим ледяным валом.

Минут через двадцать уже было видно, что подвижка льда произойдет вблизи судна, а следовательно неминуемо и сжатие. Тогда мною было отдано распоряжение всем механикам и ранее прикрепленным к ним в помощь машинистам занять свои места по аварийному плану.

Вахтенный механик, студент кораблестроительного института Михаил Филиппов, уже давно был в машинном отделении. Он следил за состоянием механизмов.

Одновременно были отданы приказания поднять давление пара в котле, приготовить и пустить в ход пародинамо и спасательные помпы. Все должно быть подготовлено, все меры должны быть приняты для борьбы со стихией!

У носа судна уже появилась трещина. Все почувствовали опасность и без авральных звонков.

Внизу, на днище судна, в машине и кочегарке, у механизмов, работают прикрепленные механики и машинисты. Они помогут если не спасти судно от гибели, то хоть оттянуть время, чтобы работающие на выгрузке продовольствия, одежды, снаряжения и научных материалов успели снести все на лед.

Остальная машинная команда отправлена на палубу для участия в общей работе.

Давление пара в котле было поднято с пяти до семи атмосфер.

В районе бункера и кочегарки появилась вода. Она стала быстро подниматься к площадкам полукотельного отделения. Дать первоначальные обороты пародинамо было очень трудно. Очевидно от сжатого в ледяные тиски корпуса судна нарушился фундамент. Все же силою пара машину заставили работать. Медленно разворачиваясь и увеличивая обороты, она дала напряжение в электрической сети.

Включили свет. Машинное отделение, до сих пор освещенное только немногими керосиновыми фонарями, залилось светом, но… [305]

не надолго. Оглушающий треск разрушающегося левого борта заполнил помещение. Заклепки, срезанные с листов обшивки корпуса, со свистом пролетая над головами, падали на металлические площадки. Шум их падения напоминал речитатив пулемета.

Натиском льда, продавившего борт, был сдвинут рабочий паровой котел и сорвана дымовая труба. Вырвавшийся на волю из стальных и медных труб пар с шипением и свистом заполнял помещение. Механизмы, стоявшие на левом борту, — фильтры питательной воды, вспомогательный холодильник, помпы, опреснитель — частью упали, частью сдвинулись с места. Электрические провода сорваны; они дали короткое замыкание, и предохранители перегорели.

Вследствие перекоса фундамента пародинамо машина остановилась. Свет везде погас. Пар с шумом выходил из котла. Быстро понижалось его давление. Выгрести жар из топок котла нельзя было, так как вода в кочегарке поднялась на полметра выше площадок.

Уже когда были порваны паровые трубы и сдвинут с места котел, а машинное отделение заполнилось горячим, удушливым, влажным паром, товарищи все еще пытались сделать хоть что-нибудь, лишь бы предотвратить утечку пара. Но это было безрассудно и невыполнимо… Надо было покидать помещение и отступать по трапам, ведущим вверх.

Около 14 часов вода достигла цилиндров главной машины. Паровые котлы были под водой. С этого момента наблюдения над машиной и котлами были прекращены, и освободившиеся товарищи включились в общий аврал на палубе.

В то время, когда внизу происходило все вышеописанное, наверху, на ботдеке, в помещении аварийного двигателя дизельдинамо, лихорадочно и спешно работала бригада четвертого механика Колесниченко. Она собирала двигатель, который еще утром был разобран для просмотра и чистки. Хорошие, спокойные люди работали там: Колесниченко, Задоров (секретарь партячейки) и моторист Иванов.

…На льдине быстро обошел машинную команду. Налицо все: механики, машинисты и кочегары. Погибших нет. Доложил О. Ю. Шмидту. [306]

Механик М. Филиппов. Больше ничего сделать нельзя

Во время плавания в чистой воде мы имели два расписания тревог — пожарной и водяной. Когда корабль вошел в тяжелые льды, О. Ю. Шмидт дал распоряжение составить еще одно расписание — «ледяной тревоги». По этому расписанию весь состав людей разбивался на отдельные бригады: работа в машине, на палубе, сбрасывание с борта имущества и продуктов.