Сборник Поход «Челюскина» - Коллектив авторов - Страница 76

Тяжелое ледовое плавание. Трудности для такого небольшого ледокола, как «Сибиряков», были огромные. Мы боролись со льдами и в конце концов победили их. Несмотря на то, что в Колючинской губе нас постигло сразу несколько аварий одна за другой, несмотря даже на то, что сломался гребной вал, «Сибиряков» не сдавался стихии. Тут пришлось мне вспомнить свое парусное детство — брезенты превратились в паруса, стрелы лебедок — в мачты.

Так как брезенты у нас были испачканы углем, паруса получились мрачные, а корабль стал похож на средневекового пирата.

Впереди мы подняли два больших кливера, над носовым парусом — что-то вроде маленького топселя. Эти хитрые приспособления помогли управлять кораблем, который лишился не только винта, но и руля.

Взрывая лед аммоналом, окалывая борты ледокола пешнями, мы медленно двигались к своей заветной цели — Берингову проливу.

30 сентября целый день мы шли под парусами. И в этот же день мы увидели мыс Дежнева.

Это было нашим последним испытанием.

«Уссуриец» взял нас на буксир и доставил в Японию.

Мы стали на ремонт в Иокогаме и пробыли там с 24 ноября 1932 года по 1 января 1933 года. За это время я хорошо познакомился с Японией. Эта страна представляется мне теперь совершенно иной, чем она мне казалась до посещения ее. Я хорошо знаю нужду рабочих кварталов английских городов, нищету в колониальных странах. Но все это ничто в сравнении с безнадежностью и отчаянием японского крестьянина.

Что сказать дальше? Дальше — поход «Челюскина».

Мы не сделали ничего особенного. Мы только выполнили свой долг перед пролетарской родиной. И я не нахожу слов, чтобы выразить те чувства, которые охватывают меня при воспоминании о той сказочной встрече, какую оказала нам страна. [376]

Эрнест Кренкель. Продолжение следует…

SOS значит «save our ship», по-английски — «спасите наш корабль». Потом кто-то переделал этот сигнал на более романтический лад, и буквы SOS стали расшифровываться «save our souls» — «спасите наши души». По международным законам этот сигнал обязует каждого, услышавшего его, немедленно итти на помощь независимо от того, из какой страны и куда направляется пароход. При этом сигнале громадные пассажирские пароходы, связанные расписанием до минуты, должны сворачивать со своего пути и итти на помощь гибнущим. Если радист услышит сигнал SOS, но его судно не участвует в спасении, он обязан прекратить какую бы то ни было передачу, для того чтобы гибнущее судно легче могло связаться с идущим ему на выручку. В эфире в такие минуты наступает тишина. Все слушают. Никто не работает.

На Западе коммерческие общества из бедствия, из несчастья моряков выколачивают деньги. В крупных портах существуют специальные спасательные общества. Они располагают мощными [377] морскими буксирами, эти буксиры подчас стоят без работы полгода, год, даже два. Все время они стоят в полной готовности. Радисты непрерывно следят за эфиром, чтобы поймать сигнал бедствия.

При первом сигнале буксиры срываются с места, как свора собак, и летят к гибнущему судну. По радио на ходу, обычно в жесточайший шторм, начинается гнусная торговля о цене за спасение. Существует старинный договор, который сохранился до сего времени (по крайней мере первые его строки). Договор этот чуть ли не XVI века. Первые его слова:

«Нет вознаграждения — нет спасения».

Этот договор действует до сего времени.

Тонущий корабль обязательно дает в пространство SOS.

Захочет кто-нибудь помочь — хорошо. Не захочет, невыгодно, некогда — спасайся сам, как можешь, или погибай к чорту…

Уходя под лед, «Челюскин» не дал сигнала бедствия. Мы знали свою страну. Мы знали, что наше спасение зависит не от коммерческих комбинаций или чьего-нибудь личного великодушия. Мы были спокойны и не наполняли эфир паническими сигналами. Эта наша уверенность в помощи с берега оправдалась потом в небывалых размерах.

Четкая работа радистов играла в организации спасения очень большую роль. Самоотверженная Людмила Шрадер на станции Уэллен, ночуя возле аппарата, непрерывно держала с нами связь в продолжение двух месяцев, избавив нас от всякого нервничания и неизвестности.

Я горжусь тем, что я советский радист.

Как я стал радистом

Я родился в сочельник, и по сему случаю моя мамаша мне когда-то говорила: «Ты обязательно должен быть счастливым человеком». Предрассудками вообще я никогда не отличался. По натуре я человек неверующий и вообще «грубый материалист». Но в жизни бывают совпадения. Почти уже десять лет я занимаюсь любимым делом и получил за свою работу две высшие награды СССР. Это и есть счастье. Сочельник случайно не обманул. Но наладилась моя счастливая жизнь не сразу.

Отец мой преподавал немецкий и латинский языки. Я учился в реформатской гимназии в Москве, где живу с 1910 года. [378]

Если кому-нибудь интересно мое детство, пусть он представит себе городского мальчика из бедной, но интеллигентной семьи, снимающего вечером для сохранности гимназический мундирчик и надевающего заплатанные штаны и поношенную куртку; футболиста; домашнего электротехника, постоянно пережигающего электролампочки во всем доме; завзятого читателя Джека Лондона, мечтающего о мужественных приключениях, скучающего среди домашней экономной жизни и обещающего себе построить собственную жизнь иначе. Ручаюсь, что вы знавали таких ребят.

По бедности нашей семьи на летние каникулы я в годы войны никуда не ездил, а оставался в Москве и работал во Всероссийском Земском союзе. Сначала таскал «посылки для военнопленных», а потом повысил свою квалификацию и стал упаковщиком этих посылок. Затем занимался у частного хозяйчика расклейкой всяких объявлений, плакатов и афиш. Работа была тяжелая. Имелось три цены: первая — это наклеивать просто так, с земли, насколько рука хватит; вторая — ходить с табуреткой; третья — ходить со стремянкой, причем картофельная мука была своя. Научился хорошо разводить клейстер. Заваривал в ближайших по пути чайных или трактирах. Были зверские маршруты, которые занимали время с самого раннего утра и до темноты, например маршрут Садовое кольцо. Хозяин потом бродил по городу и проверял приблизительно количество расклеенных экземпляров, так что нельзя было половину куда-нибудь выбросить. Груз на себя приходилось брать изрядный: громадные рулоны афиш, стремянка и ведро с клейстером. Особенно плохо было работать на ветру. Смертельными врагами были дворники.

Как-то хозяин дает мне целый ворох маленьких афиш и говорит:

— Иди по Бульварному кольцу и расклеивай на каждом трамвайном столбе так, чтобы можно было читать из трамвайного окна.

Афиши эти были объявлением частного врача о каком-то подозрительном венерологическом кабинете. Тут мое сердце не выдержало, и решил я от этого афишного дела отказаться.

В 1917 году я был в пятом классе гимназии. Революцию воспринял довольно своеобразно. Решил, что довольно мне учиться. Записался в московский отряд бойскаутов. Этот отряд состоял из буржуазных сынков и молодых людей приблизительно одинакового со мной возраста и социального положения, соблазненных военной формой, военными самокатами и карабинами. Летом мы стояли в лагерях в Сокольниках и наводили панику на окружающих дачников усиленной стрельбой по ночам. [379]

Из скаутского отряда я скоро выбыл. Случилось это так. Купил я наган. Был у меня приятель, тоже бойскаут, а у него в свою очередь был приятель — подозрительный молодой человек неопределенных занятий. Они вместе решили ограбить писчебумажный склад. Имел я неосторожность продать наган этому самому подозрительному типу. Тот нацепил фальшивые усы, в один карман сунул мой наган, в другой — карманный фонарь, связку отмычек, а за пояс заткнул пистолет «монте-кристо». В таком виде он отправился к складу и был конечно задержан. Спросили: где куплен наган? Неудачливый «налетчик» указывает на моего приятеля; забирают моего приятеля, а тот в свою очередь показывает на меня. Мне было тогда 15 лет. Вечером приходит агент уголовного розыска и вместе с дворником производит у нас в квартире обыск. Ну, конечно находит массу всяких стреляных патронных гильз…