Сборник Поход «Челюскина» - Коллектив авторов - Страница 79

В Берлине пробыли несколько дней и направились на базу дирижаблей. Она расположена на юге Германии, на Боденском озере. [387]

На противоположном берегу виднелись горы Швейцарии.

В первый же день на базе состоялся банкет.

На банкете присутствовало 14 человек. Меня как гостя также пригласили, хотя я был только радистом. Не следует забывать, что даже главный инженер-механик «Цеппелина» не присутствовал на банкете. На банкете были «сам» Эккенер и профессора — участники экспедиции. Были там Смит — начальник американской ледовой патрульной службы и американский миллионер Линкольн Эльсворт, который субсидировал все экспедиции Амундсена. По совести сказать, я думал, что миллионеры выглядят иначе. Мой костюм и ботинки были определенно лучше и свежее, чем у Эльсворта.

Это был первый в моей жизни банкет. Передо мной поставили груду всяких тарелок, тарелочек, вилок, вилочек, ножей и ножичков. В Москве одна знакомая мне советовала: если попадешь на банкет, — бери приборы в порядке последовательности с правой стороны. Тем не менее пришлось посмотреть на моего соседа — шведского ученого, чтобы не ошибиться. Но я заметил, что он тоже хромает по этой части и сам с тоской смотрит на меня. В конце концов плюнули на это дело и ели для того, чтобы насытиться, а не для того, чтобы соблюдать правила.

После банкета отправились осматривать дирижабль. Техническое состояние и оборудование верфи и эллинга прекрасны.

Познакомился с двумя радистами. Вечером был приглашен ко второму радисту в гости. На мой вопрос, почему не пришел старший радист, мне было сказано: этого не позволяет субординация. Кроме того он обижен, что я в первый вечер пошел ко второму радисту, а не к первому. Провели вечер хорошо.

Пришла вся родня радиста. Получилось что-то вроде вечера пропаганды. Немцы в особенности интересовались положением церкви.

Немецкие женщины очень были поражены простотой разводов и все время шушукались и хихикали. Участник мировой войны, одноногий железнодорожник, говорил о своих симпатиях к Советскому союзу и просил поддерживать с ним переписку. Угощение было чисто немецкое: пиво и бутерброды. Кончился вечер игрой на какой-то замечательной громадной гармонии и хоровым пением, причем немцы пели свои песни, а я — свои.

На следующий день в четыре часа утра, не выспавшись, сделали пробный полет над Боденским озером. 4 июля отправились в путь: Фридрихсгафен — Берлин — Ленинград. В Ленинграде была [388] организована торжественная встреча. Немцы восхищались четкой работой команды, принимающей дирижабль. И действительно — наша команда работала куда лучше, более четко, быстро и организованно, чем немецкая. Через 15 часов двинулись дальше на север. Маршрут был таков: Ленинград — Архангельск — Земля Франца-Иосифа — Северная Земля — мыс Челюскин — остров Диксон — мыс Желания — вдоль Новой Земли на юг — Архангельск — Ленинград — Берлин. Вся экспедиция длилась 104 часа. Было пройдено 13 тысяч километров.

В 1932 году я был взят Отто Юльевичем в качестве второго радиста на ледокольный пароход «Сибиряков». За этот поход наряду со всеми остальными его участниками был награжден орденом Трудового красного знамени. Тогда же появилась мысль: Арктику бросать нельзя, надо продолжать работать и оправдать доверие партии и правительства.

Бортрадист дирижабля «В-3»

В детстве я, как полагается, мечтал о всяких захватывающих приключениях. Читал Джека Лондона и даже Ника Картера, пряча от отца очередной выпуск под матрац. Мечтал о мужественной борьбе с опасностями и думал, что для этого нужно убежать в Америку. Но оказалось, что в будничной жизни советского радиста не меньше приключений, чем в любом лондонском романе. Расскажу один эпизод, имевший место между походами «Сибирякова» и «Челюскина».

Зимой после «Сибирякова» я поступил бортрадистом на самый большой тогда дирижабль в СССР — «В-3». В марте 1933 года был совершен пробный полет, чтобы дать тренировку экипажу в зимней обстановке для будущих арктических рейсов. Дело подходящее, родное. Отправились по маршруту Москва — Владимир — Иваново-Вознесенск — Ярославль — Москва. Сначала шли очень быстро, около ста километров в час, так как ветер был нам попутный. Все время держали радиосвязь с нашей базой. Началась «петля». Мы стали заворачивать на север. Ярославль проходили с большим трудом, против ветра.

До Переяславля мы несколько часов топтались на одном месте. Сильным ветром нас болтало так, что часть экипажа заболела морской болезнью. Ветер бил прямо в лоб. Мы не могли двигаться [389] вперед. До Москвы осталось каких-нибудь сто километров, но стало приходить к концу горючее. Кое-как доплелись до Переяславля. Уже в темноте стали кружить совсем низко над городом, высматривая в его окрестностях место для посадки. Было выброшено два парашюта с записками: просьба разложить три костра и ввиду сильного ветра приготовить человек 200–300 для приема дирижабля. Пока в городе снимали с работы ночную смену, выстраивали ее за городом и разводили костры, мы около полутора часов с ревом и гулом носились совсем низко над домами.

Тихий городок должно быть был взволнован таким неожиданным посещением ревущего чудовища, описывающего круги так низко над землей. Выпускная антенна была убрана для того, чтобы не задеть за крыши и возможные провода высокого напряжения. В конце концов мы увидели костры и пошли на посадку. Почти совсем уже приблизились к земле и выбросили гайдроп, т. е. канат, за который люди, находящиеся на земле, притягивают дирижабль, но каната нехватило, и сильным порывом ветра мы были брошены на высоту 800 метров. Город очень быстро стал исчезать; исчезли и последние огоньки; кругом тьма — хоть глаз выколи. Нос дирижабля, а вместе с ним и вся гондола настолько задрались кверху, что нельзя было, не держась за что-нибудь, стоять на ногах. Командир решил итти на посадку, так как высота уже становилась опасной для оболочки дирижабля. По его приказанию все сгрудились в передней части гондолы. Стали выпускать газ. Дирижабль очень быстро, почти падая, пошел вниз. Соблюдалась тишина, слышны были только отсчеты:

— 600, 500, 300, 200.

Сквозь целлулоидные окна увидели, как быстро приближается к нам земля в виде белого поля с отдельными островками леса. В это время у нас не работал руль направления. Об этом заранее было сообщено командиру. Я стоял на самом носу гондолы рядом со штурвальной — единственной женщиной в экипаже. Она была вынуждена сидеть бездеятельно. Уже приближаясь к земле, услышали дикий крик командира:

— Право руля, сейчас налетим на дом!

Оказывается, он в темноте разглядел стоящий на пригорке дом с высокой каменной башней. Как-то инстинктивно я и женщина-рулевой ухватились вдвоем за провисшие стальные тросики рулевого управления и, намотав их вокруг рук, с силой положили руль направо. Очевидцы нашей посадки внизу, на земле, рассказывали, что мы повернули буквально в нескольких метрах от башни. Мы [390] шли с большой быстротой, с работающими моторами, так что катастрофа была бы неизбежной (тем более что дирижабль был наполнен водородом).

Экипаж остался весь невредим, только женщина-рулевой до кости ободрала себе руку.

Дирижабли меня очень интересуют, и самое приятное было бы совместить Арктику и дирижабли. Думаю, что это скоро удастся, но пока приходится в Арктику отправляться на пароходах и ледоколах.

На «Челюскине»

Поход «Челюскина» из Ленинграда начался для меня очень странно. Было объявлено о том, что «Челюскин» уходит с набережной Васильевского острова 12 июля. На самом же деле, отойдя от Васильевского острова, он направился в Угольную гавань, откуда вышел в поход только в час ночи 16 июля. На отходящем с набережной «Челюскине» на мостике торжественно стояла приметная фигура Отто Юльевича Шмидта, но весь состав экспедиции был на берегу. Работали киноаппараты; радиорепортеры, надрываясь, вели актуальную передачу — «Челюскин» уходил в далекий путь. А я в это время мирно сидел на поплавке в ресторане вместе с женой за кружкой пива и, провожая «Челюскина», слушал разговоры окружающих о предстоящем походе якобы ушедшего корабля.