Дажьбожьи внуки Свиток второй. Земля последней надежды (СИ) - Некрас Виктор - Страница 19

— На каких ещё качелях? — удивился князь и глянул на плесковского наместника даже с опаской — не повредился ли гридень в уме от столь быстрого и сокрушительного разгрома.

— Известно, на каких, — проворчал Буян, не открывая глаз и даже чуть покачиваясь от удовольствия. — Мы к Плескову — Всеслав в Полоцк; великий князь в Киев — Всеслав обратно в Плесков альбо в Новгород… Как дядя твой, Святослав Ярославич с черниговской ратью в прошлом году по всему Лукоморью за волынским князем гонялся, Ростиславом Владимиричем… как на качелях… туда-сюда, туда-сюда…

Мстислав Изяславич покосился на Треняту — лив беззвучно смеялся, между прижмуренными веками текли едва заметные слезинки. Через мгновение он почувствовал, что и сам против собственноё воли улыбается. А ещё через пару мгновений хохотала вся дружина — кмети катались по земле, сами не зная, с чего смеются, выхлёстывая в этом смехе сквозь слёзы недавнее напряжение боя и бегства.

Война Ростислава с черниговскими и северскими князьями была ещё всем хорошо памятна. И впрямь — качели: Ростислав захватил Тьмуторокань, выгнал Глеба Святославича; Святослав к Тьмуторокани — Ростислав в кубанские плавни; Святослав в Чернигов — Ростислав обратно в Тьмуторокань, Глеба долой.

Качели, верно Буян Ядрейкович сказал.

— Вот кстати, о Ростиславе… — сказал вдруг Тренята, когда смех, наконец, смолк, а кмети, сипло отдуваясь, утирали слёз. — Мне показалось, что я там голос узнал, в бою…

— Чей?! — напрягся Мстислав мгновенно. Вся смешливость пропала, схлынула, как грязная вода в бане.

— Славяты, старшого дружины Ростиславлей, — чётко выговорил гридень.

Пала тишина.

Тьмутороканский князь Ростислав Владимирич умер от отравы в сечень-месяц, и что там с его дружиной сталось… — никто не знал толком. Ходили слухи, будто Вышата Остромирич, беглый новогородский боярин, который и подвигнул мятежного волынского князя на захват Тьмуторокани, после смерти Ростислава подался вместе с сыновьями на службу к переяславскому князю Всеволоду, младшему из трёх Ярославичей. А вот остальные…

— Н-да… эт-то, я вам скажу… — произнёс негромко Буян Ядрейкович. — Если дружина Ростиславля вся подалась на службу к полоцкому оборотню… тут он и средь "козар" донских да кубанских сыщет помощь, и в Тьмуторокани — тоже… да и в средь черниговской и киевской господы, если связи меж гриднями сохранились…

— Нет худа без добра, — процедил вдруг Мстислав Ярославич, сузив глаза. — Зато теперь батюшке будет чем дядю Святослава пугнуть, чтоб помог.

Его поняли без слов — когда Ростислав умер, Святослав Ярославич черниговский первым делом воротил на тьмутороканский стол своего сына Глеба, волынским князем выгнанного.

Промолчали.

Ещё и потому, что своими словами выгнанный Всеславом Брячиславичем новогородский князь сам коснулся того, о чём знали все, но предпочитали помалкивать. О том, что нет согласия меж старшим и средним Ярославичами, меж великим киевским князем Изяславом и черниговским князем Святославом.

И не оттого ли все иные беды Руси?

— Отче! — торжествующе выкрикнул княжич Брячислав, привставая от волнения на стременах. — Они встречают тебя, отче!

Всеслав, не удивляясь, коротко кивнул, спохватился и улыбнулся сыну в ответ — не охладить сыновний восторг. Пусть. Так надо.

Княжич сиял, зримо ощущая возросшую силу отца и силу княжества. Окоротил рвущегося коня — вороного трёхлетка — заставил его идти вровень с отцовским.

Нет.

Не вровень.

Чуть позади — на какую-то ладонь.

Полоцкий князь покосился на сына, едва заметно усмехнулся. Брячислав соблюдал отцово княжье достоинство паче самого Всеслава.

Брячислав радуется удаче. Пусть. Со временем поймёт, что никакой удачи тут не было.

Был огромный труд.

Всю осень и зиму после прошлогодней плесковской неудачи Всеслав Брячиславич и Бронибор Гюрятич ткали паутину заговоров, мотались по кривской земле, наводя тропы и связи, встречались с кривскими боярами, литовскими князьями и даже бывало с деревенскими ведунами.

Один из этих ведунов, самый старый — и самый умный, как показалось Всеславу — долго и пристально глядел князю в глаза, словно искал там что-то ясное только ему. И молчал. Всеслав уже начал было тревожиться — поговорить надо было о многом, но начать говорить раньше убелённого сединами морщинистого старца с ледяным взглядом голубых глаз казалось непристойным даже князю. Он уже решил было начать первым, когда глаза ведуна вдруг вспыхнули, словно он, наконец, что-то в князе нашёл. Старик коротко кивнул, словно соглашаясь с несказанным, склонил голову и встал. Поднялся и князь, оторопело и всё ещё не понимая, но ведун был уже у двери. Истово, земно поклонился.

— Жди, господине.

И исчез за скрипнувшей дверью, закоторой вдруг мелькнул кусок ярко-синего зимнего неба над снеговым увалом и стоящие в этой сини частые дымы — дело было в большом погосте на самой меже Полоцка и Плескова в общинной избе-беседе.

Дверь со скрипом захлопнулась, князь несколько мгновений ошалело стоял посреди беседы, потом подскочил к порогу, отворил дверь… пусто.

Ведуна уже не было.

Исчез, растворился в зимних просторах кривских дебрей. Без следа пропал — даже стража не видела.

И чего ждать — было неясно. Ведь Всеслав не сказал ведуну ничего про задуманное им в разговорах с тысяцким Бронибором.

Чего ждать — стало ясно сейчас, летом, когда плесковская земля не дала Мстиславу Изяславичу ни одного копья в войско, ни единого охочего человека, опричь двух сотен крещёных посадских воев.

И теперь, когда после Черехи полоцкая рать, пожирая вёрсты, стремительно ринулась к Новгороду, она вдруг стала густеть многолюдством — выходили из дебрей небольшие ватажки хмурых кривичей, и одиночные оружные вои и вливались в рать Всеслава.

Альбо новогородский боярин Крамарь, друг убитого по дурости Мстиславичами Лютогостя Басюрича. Тогда, осенью, при первой встрече в Витебске, глаза его горели яростно и недоверчиво, он то отводил глаза от Всеславля взгляда, бормоча что-то под нос, то вскидывался яростно, перебивая не навыкшего к тому Всеслава. Однако князь, про нрав которого на Руси говорили — в ступе не утолчёшь — говорил с боярином терпеливо и спокойно, зная, что если уж кривский вятший за спиной которого в Новгороде стояла не одна сотня оружного люда, решился сам приехать к нему, полоцкому оборотню, то, стало быть, не срыву решал, не очертя голову. Да так-то сказать, и не было обратной дороги теперь, после той стычки на Плесковщине, у боярина, отбившего и уведшего у Мстиславлих карателей две сотни кривских сбегов.

И теперь, не его ли, Крамаря да великого боярина новогородского Басюры силами добыта победа в скоротечной ночной битве на Черехе, когда новогородские городовые полки не пошли в наступ за Мстиславом Изяславичем и Тренятой?

И вон он сам, Крамарь-то, скачет средь Всеславлей свиты в окружении кривских бояр, таких же молодых, как и он сам. А его люди в Новгороде обещали отворить полоцкому князю ворота без боя.

Всеслав невольно закусил губу.

Новгород!

Двухвековая мечта кривских государей — совокупить в единой руке все северные земли.

Невзирая, кто сидит на столе — желания земли управляют государями не в меньшей степени, что и желания государя — землёй. А то и в большей. Сто лет шло осторожное прощупывание, укрепление и усиление кривичей, словен, варягов и урман, а после полыхнуло — войны словенских и кривских государей сотрясли и Приладожье, и Плесков, и Полоцк, и Приильменье… и даже Варяжье Поморье и урманские земли.

Тогда, два века тому, не свезло — боги ворожили Рюриковым варягам. Сто лет тому варяжьи потомки поддались Киеву, отдавшись под руку Святослава Игорича. А его нравный сынок, опираясь на Новгород, погромил Полоцк, а после и новогородцев отблагодарил огневым крещением. Сорок лет тому отец сумел отыграть кривскую честь, взяв Новгород изгоном, а сейчас Всеслав Брячиславич разыгрывает новую игру.