Мерцающие врата - Блэк Дженна - Страница 40

— Поверь мне, Дана, — продолжал отец, — пока речь идет об Авалоне, мои права как опекуна неоспоримы. Твоей матери здесь нет, а я есть. Это все, что будет иметь значение, если дело дойдет до разбирательств.

Он потянулся ко мне, но я выскользнула из-под его руки.

— Не трогай меня! И не веди себя как заботливый папочка. Ты все сказал, теперь все по-другому.

Он приподнял одну бровь.

— Было бы лучше, если бы я тебя обманул? Ты предпочла бы, чтобы я соврал тебе? Имей в виду, до того, как порвать с Орденами Волшебного мира, я играл ведущую роль в их политике. А человек, не умеющий обманывать, долго не продержался бы. Так что в искусстве лжи я неплохо поднаторел, можешь мне поверить.

Вот в этом я не сомневалась. Как не сомневалась и в том, что, сочти он это целесообразным, он использовал бы свои навыки против меня, ни секунды не поколебавшись. Просто сейчас он счел более выгодным сказать правду, чтобы удержать меня. А он хотел и, главное, мог удержать меня. Из всего, что он наговорил, только в этом я и не сомневалась. К сожалению.

Ни слова больше не говоря отцу, я встала и отправилась в свою комнату наверху, а отец остался готовиться к встрече «трех кукловодов», для которых я была лишь марионеткой. Моя судьба была теперь в их руках. Я вошла в комнату и первое, что сделала — поверьте, с наслаждением! — это сорвала с шеи кулон с камеей и бросила его в мусорную корзину.

Глава двадцатая

Этот день казался бесконечным. После разговора с отцом я села в комнате и принялась думать и горевать, причем второго было, должна признаться, больше, чем первого. Телефон то и дело принимался звонить и несмотря на то что я несколько раз испытывала искушение снять трубку и подслушать, о чем они там говорят, я решила, что лучше не надо — лучше не знать мне этого.

Финн вернулся из больницы в начале седьмого. Я все еще не хотела сидеть с отцом, но я очень хотела увидеть Финна, чтобы своими глазами убедиться, что он в порядке, так что я спустилась в гостиную.

Сказать, что он «в порядке» было, конечно, преувеличением. Все его лицо было в синяках, а судя по тому, как осторожно он ходил и двигался, у него еще все болело. Даже отец заметил это, потому что тут же предложил Рыцарю присесть. Финн с благодарностью опустился на диван.

— Ты достаточно оправился, чтобы охранять ее? — спросил отец. Думаю, дальше этого его сочувствие не распространялось.

Финн слегка пожал плечами.

— Если ехать в город — нет. А в доме, с учетом того, что он защищен вашими заклинаниями, — да. Я могу ее охранять.

— А ты не можешь найти кого-нибудь другого, кто бы не был так сильно ранен? — спросила я отца, глядя на Финна и покусывая губу. Я не была уверена, что, повторись такой же кошмар, как сегодня утром, я снова смогу вынести это.

— Я справлюсь, — сказал Финн, не дожидаясь ответа отца. — Я не стал бы этого говорить, если бы не был уверен на сто процентов.

Отец кивнул и повернулся ко мне.

— Даже если и не на сто, все равно лучшего телохранителя, чем Финн, не найти. К тому же через полчаса я еду ужинать с Алистером и Грейс для разработки стратегического плана. Другой охраны мне за это время не найти.

Я не стала утруждать себя спором. Предпочитаю сохранять свои силы для сражений, которые можно выиграть.

Отец ушел минут через десять. Интересно, подумала я, а что я буду есть на ужин? Ланч давно прошел, а на обед я не спускалась, хотя отец и звал меня. Я была очень голодной, у меня аж живот сводило.

Финн поднялся с дивана, я посмотрела на Рыцаря с сочувствием.

— Пожалуйста, не двигайся! — попросила я, хотя он уже встал на ноги. — Тебе что-нибудь нужно?

Я снова увидела перед мысленным взором его избитое и залитое кровью лицо, нож, пропарывающий его спину и со стуком вонзающийся в пол. Каким бы сильным и терпеливым он ни был, он не смог сдержать крик, когда парамедик вытаскивал нож.

— Я не инвалид, — сказал он, направляясь в сторону кухни.

Я пришла в ужас, когда он принялся доставать еду из холодильника и из шкафа, и я поняла, что он собрался готовить ужин.

— Ты не будешь готовить, — сказала я ему тем тоном, не допускающим возражений, которым я не раз говорила с пьяной матерью, которую нельзя было и близко подпускать к плите и к открытому пламени. Он лишь приподнял одну бровь и продолжил выкладывать продукты. Судя по тому, что он уже достал, он собирался готовить спагетти с фрикадельками.

— Я готовлю с шести лет, — сказала я, — я сама могу сварить спагетти. Пожалуйста, присядь.

К моему стыду, голос у меня слегка дрогнул. Но после всего, что он сделал для меня в этот день, мне было тяжело видеть, как он преодолевает боль сейчас, когда я сама могла позаботиться о себе. Подумать только: я приехала в Авалон отчасти ради того, чтобы кто-то позаботился обо мне, чтобы позволил мне побыть ребенком, которым я никогда не была. Смешно, что сейчас, когда такой шанс представился, я руками и ногами цеплялась за свою взрослость и самостоятельность.

Финн положил зеленый перец, который принялся было резать, и повернулся лицом ко мне, облокотившись о столешницу.

— Я тоже начал готовить, когда мне было шесть лет. И с тех пор прошло намного больше времени, чем с твоего шестилетнего возраста.

— Но…

— Если бы тебе удалось отправить меня домой, как ты хотела, я бы сейчас у себя, на своей кухне, точно так же готовил бы ужин.

Я несколько раз сглотнула слезы. Мне было так неловко плакать из-за глупого спора «кто будет готовить ужин»! Я пережила нападение в примерочной без единой слезинки и ни разу не заплакала за весь сегодняшний день, хотя поводов было выше крыши. Конечно, я не разревусь теперь, из-за какой-то ерунды!

Финн сделал пару шагов по направлению ко мне, и его голос стал ласковым. Оказывается, голос у него в те редкие минуты, когда он им пользовался, был очень приятный — низкий и глубокий.

— Дана, я благодарен тебе за то, что ты так обо мне заботишься, — сказал он. — Но дело в том, что на самом деле тебе досталось значительно больше, чем мне. Именно ты пострадала, именно тебя ранили.

И тут меня прорвало, как ни пыталась я сдержать слезы. Я закрыла лицо обеими руками, все еще стараясь не показать, что плачу. Финн обнял меня, и прежде чем я поняла, что происходит, я уже сидела на диване в гостиной и ревела как глупый ребенок, а Финн утирал мне слезы своим носовым платком.

Финн молчал, пока не схлынула первая волна эмоций. Когда он заговорил, я все еще всхлипывала и икала, но кризис миновал.

— Я — Рыцарь Волшебного мира, — сказал он. — Я стал им в восемнадцать лет, а это было… давненько. Меня протыкали шпагами, в меня попадали стрелы и пули, меня пытали такими способами, которые я не стану тебе описывать. Это — моя работа. Я выбрал ее, прекрасно зная, что я выбираю.

— Но тебя могли убить! — возразила я, пытаясь вытереть остатки слез насквозь промокшим носовым платком.

Финн улыбнулся.

— Как и те, кто протыкал меня шпагой, стрелял в меня и так далее. И они на самом деле хотели убить меня. А вот сегодняшние Рыцари — нет.

Он снова стал серьезен.

— Не горюй из-за боли, которую причинили мне. Но признай свою боль. И позволь мне позаботиться о тебе.

Я покачала головой.

— Так что, готовить мне ужин тоже входит в твою работу?

— Сегодня — да. Позволь мне сделать для тебя эту мелочь в качестве компенсации за то, что меня использовали в качестве оружия, которым ранили тебя. Пожалуйста.

Когда я жила с матерью, я привыкла к тому, что девяносто процентов споров выигрываю я. Честно говоря, у меня сила воли была побольше маминой. А вот в Авалоне я, похоже, не выиграла еще ни одного спора. К тому же Финн использовал запрещенный прием.

— Ладно, — согласилась я неохотно.

Но Финн улыбнулся в ответ. И я решила, что поступила правильно.

Финн вряд ли мог бросить вызов лучшим поварам, и все же готовил он весьма сносно. У него были глаза Волшебника — с приподнятыми внешними уголками, — что делало большинство людей несколько женоподобными. Но Финн выглядел очень мужественно, слишком мужественно для того, чтобы увидеть в нем мужчину, рожденного для кухни и проводящего жизнь среди продуктов и консервных банок. И все же я должна была признать, что он чувствует себя на кухне так же спокойно, как и я. Мне было неуютно от того, что он обслуживает меня, но я мысленно затыкала себе рот всякий раз, как слова протеста подступали к горлу.