Воровской цикл (сборник) - Олди Генри Лайон - Страница 184

А Дуфунька-неудачник возьми да и пади в ноги Ефрему, магу в Законе.

Вцепился — не оторвать... не стал Лошадиный Отец отрывать парня.

Забрал с собой.

Зачем? — изумлялись закоренные ромы, оправляя шитые серебром жилетки.

Зачем?! — едва не плакал, хотел понять вожак Илья Дадынько.

А Ефрем Жемчужный, Король Пик, лишь ухмылялся в усы.

...как ухмылялся сейчас, в ночном саду, Дуфуня Друц-Вишневский. Гитара тихонько пела в его руках о кострах в степи, о плясках до рассвета, гитара выгибалась блудливой кошкой, только что не терлась о плечо; и прохладный сквозняк запутался в буйных кудрях. Комарье звенело вокруг, не решаясь сесть на щеку Друца; щегол, нисколько не боясь, разгуливал у его сапог. Пела, смеялась сквозь слезы гитара: ай, тэ заджял бы, да тэ заджял, тэ запрастал хотя ромэнгиро, ах, е джуклоро!..[77] А Друц ухмылялся: лошадник, певец, убийца, бродяга, Валет Пик, маг в Законе...

— Большой ты барин, твоя светлость! большая твоя голова! Все насквозь видишь, да?!

— Вижу, — не сразу отозвался Джандиери. Сперва зачем-то тронул лампу за стекло, обжегся, но руки не отнял. Словно нуждался в этой мелкой, пустячной боли. — Не все, но много. Вас, например, вижу, отец Георгий.

Священник вопросительно вздернул бровь: это, значит, в каком смысле? извольте объяснить, ваша светлость!

— Вы, отец Георгий, исключение. Вас Илларион-Полтавский, знаменитый «стряпчий», другим подобрал. Умным, образованным; тонким. Ведь правда? Ему, Иллариону, новый крестник срочно понадобился, а кроме вас, отец Георгий, — гогда еще просто Георгий Эммануилович Радциг, без пяти минут бакалавр гражданского права — кроме вас, никого из желающих под рукой не оказалось. А вы желали! вы страстно, до умопомрачения желали... Согласился Илларион, Туз Червонный.

Федька во все глаза уставился на священника. А отец Георгий уставился в землю. Поник головой.

Понял, к чему клонит господин полковник?

— Вижу, святой отец, вы догадались, к каким выводам я пришел. Правильно: вы, единственный, кто пошел в ученики к магу в Законе, будучи сложившейся незаурядной личностью — именно вы выше Десятки не поднялись. И я оговорился: вы не исключение, вы — правило. Все вы, здесь присутствующие, включая наших таежных дикарей... дикарей в отставке. Я на верном пути, господа?

Только сейчас убрал Джандиери пальцы от лампового стекла.

Будто маленький, ухватился за мочку уха.

— Я на верном пути, — сам себе ответил.

* * *

За небокраем — «обрием», как говаривали в слободских краях, — невидимая стряпуха-заря принялась себе куховарить помаленьку. Так бывает, когда в еще кипящий на огне борщ-свекольник — мутный, грязно-бурый, помои помоями — плеснут сперва кисленького, и варево вдруг заиграет красками, нальется неожиданной, вкусной яркостью, чтобы потом, уже в тарелке, остынув предварительно на леднике, принять в себя славную порцию сметаны, забелиться отовсюду Млечным Путем... все путем, хлопцы! — да под чарку, да с пампушками, с чесноком...

Ох, и бывают же на белом свете сравнения! правда, Федор Федорович?! — смачные, хлесткие! сперва глянешь — вроде ни к селу, ни к городу! преддверие рассвета с борщом сравнить, и добро бы с мясным, наваристым, а то с постным свекольничком, куда крошится с огорода что ни попадя — курам на смех!

Просто едва посветлело кругом, едва заголосил с клироса ветвей архиерейский хор птичек-синичек, так сразу живот подвело, и жрать захотелось — спасу нет.

Вот отсюда и сравнения.

Эх, Федор ты, Федор...

— Все это слишком хорошо, — глубоко вздохнув, бросил Джандиери, и никто не усомнился, о чем ведет речь господин полковник. О чем прежде вел, о том и ныне. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вернее, ВСЕЙ правдой. Бесплатный сыр бывает только в мышеловках, уж простите за банальность. Из грязи в князи, из девки-растеряхи в светские дамы, из битого Пьеро в бьющие Арлекины. Из Ивана-дурака в Иван-царевичи...

Щеточка усов вдруг встопорщилась больше обычного, рот раскрылся, явив два ряда белоснежных, жемчужных зубов; и из горла полковника понесся орлиный клекот. Шалва Джандиери, жандарм Е. И. В. особого облавного корпуса «Варвар», смеялся! смеялся взахлеб, без стеснения, истово и искренне, смеялся при людях, как хохотал он несколько дней назад, при гостях, уводя в танце дочь-Тамару и нож ее острый от бешеной Акулины, — помнишь, Федька, сукин сын?! ты помнишь?! тогда почему тебе вдруг явилось страшное?!

...Вот.

...Вот сейчас.

...слышишь: звенят мониста. Визжит паркет под каблуками. Ошалели гитары; не поют — волками воют. Пляшет ротмистр Земляничкин в кутерьме «Пятого Вавилона». Слышится Федору в балагане сумасшедшем, сквозь танец-смерть:

— Еще не остыло, не вымерзло счастье,

И кровь не вскипела на остром ноже;

Еще! о, еще! не прощай, не прощайся!..

Но где-то — уже.

Нет, не уже.

Еще.

Потому что Джандиери прервал смех — у края пропасти коней бешеных на дыбы вздернул... остановил. Оглядел собравшихся: пристально, холодно, лишь на самом донышке темных глаз затихала, сворачивалась в кольца гадюка сумасшествия.

— Вот это магия, господа. Настоящая магия. Черная. Не мелочные «эфирные воздействия», о которых хором толкуют Уложение о Наказаниях и Святейший Синод, не та ерунда, которую вы показываете, простаки видят, а я — увы? по счастью?! — способен только учуять. Настоящая, страшная магия — вот. Вы здесь, господа, долго и малопонятно толковали о каком-то Договоре... Прошу великодушно простить: не в моих привычках подслушивать. Так вышло; случайно. Но мне впору задуматься: князь! во имя светлых идей и личных интересов ты хотел извести их всех! князь Шалва, почему ты не довел дело до конца?!

Джандиери резко встал, подошел к могучей, старой акации. Ткнулся лбом в кору; замер. Федор стоял ближе всех, оттого и услышал:

— Господи! — муравьиными тропами струился горячий шепот, насмерть обжигая испуганное дерево. — Господи! спасибо! рука Твоя удержала на грани, на самом краешке! мне еще жить надо, Господи! жить! мне!.. Не оставь милостью Своей, укрепи! дай силы!..

И повернулся к людям — спокойный, бесстрастный:

— Утро, господа. Не велеть ли поставить самовар?

VIII. АЛЕКСАНДРА-АКУЛИНА или ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ МНЕ ГОТОВИТ?.

Потому-то и далек от нас суд, и правосудие не достигает до нас;

ждем света, и вот тьма, — озарения, и ходим во мраке.

Осязаем, как слепые стену, и, как без глаз, ходим ощупью;

спотыкаемся в полдень, как в сумерки, между живыми —

как мертвые. Книга пророка Исаии

Разговор лениво угасал.

Все были сонные, усталые, но ложиться никто не собирался. Вместо вялого, катящегося под уклон разговора, на краю неба медленно разгоралась такая же ленивая заря. То есть, самой зари еще видно не было, но небо на востоке уже проросло белесой мутью, чуть подсвеченной снизу розовым; звезды поблекли, среди темной зелени сада, словно сквозь дым, начали просматриваться островки багрянца и лимонной желтизны; громче зачирикали птицы, хрипло каркнула ворона...

Зябко, сыро. Роса вокруг — на столах, на плетеных креслах, на перилах веранды. Туман. Плотный, вязкий, молочно-белый. Вблизи, вроде бы, все видно, а глянешь дальше: вместо деревьев — тени-призраки, вместо кустов — вообще невнятица серая; дом одним углом выступает вполне отчетливо, а остальное постепенно теряется в дымке. Будто проявилось краем некое дивное сооружение из другого мира, выпятилось сюда, в сад. Захочешь посмотреть, что дальше, двинешься вдоль стены — и не вернешься! Там, в другом мире, навсегда останешься.

И голоса смазаны. Как из-под воды доносятся.