Дело чести - Олдридж Джеймс - Страница 89

— Елена, я хотел спросить…

— Да?

— Лоусон завтра уезжает. Идет эвакуация. Я хотел спросить, не поедете ли и вы. Он сказал, что если вы завтра придете к нему в двенадцать в гостиницу, он возьмет вас с собой. Я понимаю, что вам важно знать мнение родителей. Может быть, у них будут какие-нибудь возражения…

Для него это была длинная речь, но ему хотелось сказать сразу все.

Наступило молчание.

— Пойдем пройдемся, — сказала Елена и встала.

Они вышли вдвоем на темную улицу. Он чувствовал, что совершил неловкость.

— Вышло неудачно, — сказал он, когда дверь за ними закрылась.

— Нисколько, — ответила она.

— Ты поедешь? По-моему, это единственная возможность.

— Ты думаешь?

— Да. Думаю, что так.

— Я не думаю, что смогу уехать, — начала она нерешительно, но сейчас же овладела собой.

— О господи!

— Не сердись.

— Я не сержусь. Я только думаю, что же это за чертовщина. Я хочу сказать — все, что тут творится…

— Мне очень трудно уехать. Ты сам понимаешь.

— Понимаю. Так и так радости мало.

— Ничего не поделаешь.

Елена опять заговорила на том чуждо звучащем, педантичном английском языке, на котором говорила во время их первой встречи.

— Я понимаю, ты не хочешь расставаться с матерью. Думаю, что и отцу будет нелегко. Но ведь твое будущее не в родительской семье.

— Астариса убили на фронте, — неожиданно сказала она.

— Какое несчастье! — ответил Квейль. — Но, боже мой, что же тут поделаешь?

— Да, ты понимаешь, сейчас мой отъезд будет бегством.

— Война не кончится в Греции, если ты это имеешь в виду, — возразил он.

— Может быть, и так. Но я живу здесь. И никогда нигде не бывала.

— Это дело привычки.

— И не могу оставить мать, — закончила она. — Что, если что-нибудь случится с отцом?

Они вышли к морю. Квейль взял ее за руку. Он повернул ее к себе, как делал прежде, и крепко поцеловал в губы, и прижал к себе, и почувствовал ее груди, твердые и упругие под блузкой.

— Я ничего не знаю, — сказал он. — Только не могу расстаться с тобой. Вот все, что я знаю.

— Мне самой не хочется оставаться. И я хотела бы ехать с тобой.

— Как ни печально, но это единственная возможность. По-моему, ты должна ехать.

— Не могу.

Он замолчал, понимая, что спорить бесполезно. Надо положиться на силу обстоятельств.

— Пора домой, — сказала она.

Они молча вернулись.

Войдя, они сразу поняли, что среди присутствующих шел спор об отъезде Елены. Квейль сел, и водворилось молчание.

— Мы не хотим тебя стеснять, — наконец произнес отец.

— Не будем об этом говорить, — сказала Елена по-английски.

— Мы понимаем, что ты остаешься из-за нас. Это глупо.

— Я уеду, и придут немцы. Я окажусь по ту сторону, а война будет продолжаться. Она не скоро кончится.

— Мы в лучшем положении, чем многие.

Квейль понял, что им нужно потолковать об этом по-гречески, не затрудняясь в выборе слов. Он встал.

— Я пойду, — сказал он.

Он поглядел на г-жу Стангу и увидел большие глаза, и притаившуюся в них улыбку, слишком слабую для того, чтобы выступить наружу, и седые волосы, и гладкую кожу, и морщины на лбу.

— Простите меня, — сказал он. Она только улыбнулась в ответ. — До свидания, — повернулся он к остальным.

Хозяин проводил Квейля до выхода.

— Не волнуйтесь, мы это уладим, — сказал он ему.

— Спокойной ночи, — ответил Квейль.

Елена дошла с ним до автобусной остановки.

— Дай мне подумать. Ведь мне нелегко решиться, — сказала она.

— Твоя мать, наверно, тоже могла бы уехать. Да и все вы можете уехать.

— Я их спрашивала. Отец отказывается ехать, а мать не хочет из-за него.

— Все ясно. Но я не могу оставить тебя здесь.

— Понимаю. Понимаю. Видит бог, понимаю.

— Я завтра приду в гостиницу. Ты должна зайти туда.

— Хорошо, Джон. Хорошо.

Подошел автобус.

— До свидания, — сказал Квейль.

Он крепко и нежно обнял ее и почувствовал все, что тяготило ее, и все, что тяготило его, и смирился перед этой тяжестью. Она осторожно поцеловала его в губы, стараясь не задеть ран на лице, и он вошел в автобус. Проходя по автобусу, чтобы сесть на место, он еще раз увидел, как она стоит в темноте. Потом она потонула во мраке, и он сел.