Книга песчинок. Фантастическая проза Латинской Америки - Пальма Клементе - Страница 126

Потом мысли о двойничестве превратились в навязчивую идею. Долгое время я не мог работать, все твердил про себя эту странную формулу, ожидая, что, быть может, под воздействием неведомых чар, мой двойник вырастет передо мной прямо из-под земли.

Внезапно я понял, что напрасно терзаюсь: ведь если эти строчки загадывали загадку, то они же предлагали и разгадку — поездку к антиподам.

Сперва я отверг мысль о путешествии. У меня было тогда много незаконченных работ. Я только что начал писать мадонну и к тому же получил заказ от одного театра. Однако, проходя как-то раз в Сохо мимо какой-то лавочки, я увидел в витрине красивую карту полушарий земли. Тут же ее купив, я тщательнейшим образом изучил ее в тот же вечер. К великому моему изумлению, я убедился, что во владениях лондонских антиподов есть австралийский город Сидней. Тот факт, что город этот относился к Commonwelth [230] был мной воспринят как прекрасное предзнаменование. К тому же я вспомнил, что моя троюродная или четвероюродная тетушка жила в Мельбурне, и я мог воспользоваться поездкой и навестить ее. Появилось множество таких же нелепых причин для поездки — например, неудовлетворенная страсть к австралийским козам, и через три дня, не сказав ни слова хозяину отеля во избежание нескромных вопросов, я сел в самолет, который взял курс на Сидней.

Самолет только-только приземлился, а я уже осознал всю бредовость моего предприятия. Еще в пути я вернулся к действительности, мне стало стыдно за свои фантазии, и я решил вернуться назад тем же самолетом. Последней каплей оказалось известие о том, что мельбурнская тетушка уже несколько лет как скончалась. После долгих колебаний я все же пришел к выводу, что, совершив такое утомительное путешествие, следует задержаться здесь на несколько дней и отдохнуть. В Австралии я прожил семь недель.

Прежде всего скажу, что это был очень большой город, куда больше, чем я предполагал, и я даже решил отказаться от розыска моего предполагаемого двойника. К тому же как мне было его здесь искать? Не смешно ли было бы останавливать на улице каждого встречного и спрашивать, не знает ли он кого-нибудь, кто был бы ну точной моей копией. Меня бы приняли за сумасшедшего. И все же, признаюсь, что всякий раз, видя толпу людей — при выходе из театра или из городского сада,— я продолжал испытывать какое-то беспокойство и, сам того не желая, всматривался в лица. Был один случай, когда, охваченный тяжелым томлением, я целый час шел за каким-то субъектом моего роста и с точно такой же походкой, как у меня. Он шел, не поворачивая ко мне лица, и это его упорство приводило меня в отчаяние. Наконец я не выдержал и окликнул его. Он обернулся и показал мне свою физиономию, бледную, добродушную, веснушчатую, и тут-то — зачем скрывать? — я и успокоился. То, что я оставался в Сиднее чудовищно долго — целых семь недель,— так это, конечно, не из-за упорства в своих розысках, а по причине совсем иного характера: я влюбился. Редкий случай для мужчины, которому за тридцать, особенно для англичанина, увлеченного оккультизмом.

Я влюбился молниеносно. Девушку звали Винни, она работала в ресторане. Это была, без сомнения, самая интересная моя встреча в Сиднее. Она тоже, как мне казалось, чувствовала ко мне влеченье, даже какое-то почти неосознанное, что меня изумило, потому что мне никогда особенно не везло с женщинами. Винни сразу же приняла мои ухаживанья, и вскоре мы отправились вместе гулять по городу. Описывать Винни незачем; скажу только, что иногда она вела себя как-то странно. Иной раз она обращалась со мной так, будто мы были давным-давно знакомы, а бывало, ее ставило в тупик, смущало какое-нибудь мое словечко или жест; но меня это не только не раздражало, а напротив того — очаровывало. Мне хотелось, чтобы мы виделись и поближе узнали друг друга в самой для того благоприятной обстановке, и потому я отказался от номера в отеле и, позвонив по телефону в агентство, снял небольшой обставленный домик в одном из городских предместий.

Стоит мне вспомнить эту маленькую виллу, и меня охватывают романтические чувства. Царивший здесь покой, прекрасный вкус, с которым она была обставлена, с первой минуты очаровали меня. Я чувствовал себя здесь словно у себя дома. Стены украшала изумительная коллекция желтых бабочек, которые, неожиданно для меня самого, стали и моим увлечением. Целыми днями я думал о Винни и носился по саду, преследуя прелестнейших чешуйчатокрылых. Был даже такой момент, когда я решил было здесь обосноваться и собирался приобрести все, что нужно художнику, но тут произошел совершенно странный случай, быть может, и вполне объяснимый, но которому я придал слишком большое значение.

Все произошло в ту самую субботу, когда Винни после упорного сопротивления решилась провести конец недели у меня в доме. Вечер прошел приятно, было спокойно и радостно. Стало темнеть, и что-то в поведении Винни меня насторожило. Сперва я не понял что и понапрасну вглядывался в ее личико, стараясь уловить в нем перемену, которая бы мне объяснила мое неожиданно испортившееся настроение. Но вдруг я понял: меня задело то, что Винни так легко ориентировалась в доме. При разных обстоятельствах: она, например, не раздумывая, шла прямо к выключателю. Была ли то ревность? Сперва — лишь глухая ярость. Намерения у меня были серьезные, и если я никогда не спрашивал у Винни о ее прошлом, так это потому, что у меня уже было кое-что придумано для ее будещего. Я не так сильно страдал от того, что у нее уже был до меня мужчина, как от того, что происходило это именно в моем доме. Охваченный тревожным предчувствием, я решил проверить свои подозрения. Как-то осматривая из любопытства чердак, я обнаружил там старый керосиновый фонарь. Одна секунда — и предлог был найден: мы идем гулять по саду.

— Но нам нечем посветить себе,— тихо сказал я.

Винни встала, помедлила нерешительно посреди комнаты. Потом я увидел, как она идет к лестнице и проворно взбирается по ступенькам. Через пять минут Винни появилась с зажженным фонарем.

Последовавшая сцена была столь жестокой, неприятной и тягостной, что, оказывается, мне и сейчас трудно снова ее переживать. Могу лишь сказать, что я был весь во власти гнева, потерял все свое хладнокровие и повел себя очень грубо. Одним ударом я выбил у нее из рук фонарь, хоть это и могло грозить пожаром, и набросился на Винни, пытаясь силой заставить ее признаться неведомо в чем. Выкручивая ей руки, я требовал от нее ответа: с кем и когда она уже была в этом доме. Помню только ее невероятно бледное лицо и широко раскрытые глаза: она смотрела на меня как на сумасшедшего. Смятение не давало ей выговорить ни слова, и это удваивало мое бешенство. В конце концов я обругал ее и велел убираться.

Всю ночь я снова и снова корил себя за свое поведение. Никогда я не думал, что так легко утрачу самообладание и даже приписывал это частично малому своему опыту в обращении с женщинами. Все то, что в поведении Винни показалось мне странным и так меня возмутило, теперь, когда я об этом думал, представлялось совершенно обычным. Все эти загородные дома устроены на один лад, и вполне естественно, что в каждом из них имеется старый фонарь и что этот фонарь хранится на чердаке. Моя вспышка была ничем не обоснована, и — что хуже того — она была дурного вкуса. Единственный достойный выход из создавшегося положения — это найти Винни и извиниться перед ней, думал я. Не тут-то было: больше я Винни не видел. В ресторане ее не было, а когда я пошел к ней домой, она меня не впустила. Я настаивал, и тогда вышла ее мать и грубо сказала, что Винни не желает иметь дела с сумасшедшими.

С сумасшедшими? Что может быть страшнее для англичанина, чем пятно сумасшествия! Поразмыслив на досуге, я понял, что история эта была самой заурядной, нелепой, ничтожной. И причина моей поездки в Сидней была дикой. Двойник? Что за бессмыслица! И что это я здесь делаю, совсем потеряв себя, погрузившись в тоску и печаль, прикованный к взбалмошной женщине, которую скорее всего и не люблю, растрачивая впустую время, коллекционируя желтых бабочек? Как я мог оставить свои кисти, свой чай, трубку, прогулки по Гайд-Парку, обожаемый туман над Темзой? Во мне проснулся здравый смысл: в мгновенье ока я собрался и на другой день был в Лондоне.