Книга песчинок. Фантастическая проза Латинской Америки - Пальма Клементе - Страница 65

Но увидев, что на камнях никого нет, я словно обезумел. «Это я, я виноват (имелось в виду отсутствие Фостин),— твердил я про себя.— Нечего было заранее складывать оружие».

Я поднялся на холм и, выйдя из-за деревьев, столкнулся с двумя мужчинами и незнакомой женщиной. Затаив дыхание, я остановился; между нами было всего ничего: не более пяти метров сгущающейся темноты. Мужчины стояли ко мне спиной; сидевшая на траве женщина в упор глядела на меня. Я видел, как она вздрогнула. Резко обернувшись, посмотрела в сторону музея. Я спрятался за ствол дерева.

— Неподходящее время для рассказов о привидениях. Пойдемте домой,—весело сказала женщина.

До сих пор неясно, действительно ли они говорили о привидениях или привидения были упомянуты, только чтобы дать понять, что произошло что-то странное (мое появление).

Компания удалилась. Неподалеку гуляли и разговаривали двое. Я испугался, что меня могут заметить. Пара приблизилась, и я услышал знакомый голос:

— Сегодня я не виделась с...

(Сердце у меня забилось. Показалось, что недосказанное — обо мне.)

— Ты жалеешь?

Не знаю, что ответила Фостин. Бородач преуспел. Они уже на «ты».

Я вернулся в свое болото, решив дождаться очередного прилива, который унесет меня в море. Если появятся пришлецы, живым я не сдамся.

Моей решимости никогда больше не видеть Фостин хватило на четыре дня (чему способствовали два прилива, задавших мне немало работы).

Я пришел к камням заранее. Затем появилась Фостин с псевдотеннисистом. Они говорили по-французски очень правильно, даже, пожалуй, слишком — почти как латиноамериканцы.

— Вы перестали доверять мне?

— Совершенно.

— Раньше вы мне верили.

Я обратил внимание, что они опять были на «вы»; впрочем, я тут же вспомнил, что люди, даже перешедшие на «ты», время от времени неизбежно возвращаются к «вы». Быть может, на эту мысль меня навел их разговор. Он тоже постоянно вращался вокруг темы прошлого, но в ином смысле.

— А вы смогли бы поверить мне, если бы я увез вас тогда в Венсан?

— Я уже никогда не смогу поверить вам. Никогда.

— Да, прошлому не уйти от будущего,— низким, прочувствованным голосом сказал Морель.

Они умолкли, глядя в морскую даль. Наконец он прервал тоскливую, давящую тишину:

— Поверьте, Фостин...

Сколько можно просить об одном и том же. Пожалуй, он слишком настойчив. Те же мольбы, что и восемь дней назад.

— Нет... я знаю, чего вы добиваетесь...

Они стали повторяться — факт, не поддающийся объяснению. И пусть читатель не ищет в моих последних словах связи с моим собственным печальным положением; пусть не радуется тому, как легко складываются в один образ слова «беглец», «отшельник», «мизантроп». Я думал на эту тему еще до процесса и пришел к выводу: разговоры — это либо обмен новостями (так называемые о погоде), либо — различными эмоциями (так называемые интеллигентские), которые заранее известны и одобрены каждым из собеседников. В этом все удовольствие разговора, весь смысл споров и примирений.

Я впитывал каждое их движение, каждое слово. Происходило что-то странное; я не понимал что. Этот нелепый мерзавец был просто возмутителен.

— Если бы я сказал, чего я действительно добиваюсь...

— Мне пришлось бы обидеться?

— Либо мы наконец поняли бы друг друга. Осталось мало времени. Всего три дня. Жаль, что мы не можем договориться.

Не сразу, но с неумолимой точностью то, что я увидел и услышал здесь сегодня, совпало в моем сознании с тем, что я видел и слышал восемь дней назад. Жуткое в своей бесконечности повторение. С одной разницей: сегодня на месте моего садика, уничтоженного тяжелыми шагами Мореля, лишь останки втоптанных в землю цветов.

Первое впечатление приободрило меня. Казалось, я совершил открытие: в наших действиях можно проследить цепь непредвиденных повторов. Ситуация сложилась так, что мне удалось это заметить. Стать тайным свидетелем нескольких встреч одних и тех же людей — случай довольно редкий. Как в театре, сцены повторяются.

Слушая Фостин и бородача, я мысленно подправлял воспоминание об их прошлой беседе (записанной по памяти несколько страниц назад).

В то же время я боялся, что мое открытие — лишь следствие ослабления памяти либо влияние реальной сцены на ее упрощенный забывчивостью вариант.

Потом мелькнула унизительная мысль о том, что все это фарс, что надо мной попросту издеваются.

Хочу пояснить. Я ни минуты не сомневался, что главное — заставить Фостин почувствовать исключительную важность наших отношений (и что бородач не в счет). И все же мне вдруг захотелось — пусть и без последствий — как-нибудь наказать этого типа, оскорбить его, выставить на посмешище.

Случай был подходящий. Но как воспользоваться им? Усилием воли я заставил себя думать (ярость бушевала во мне).

Застыв, словно в задумчивости, я выжидал момент. Бородач отправился за сумочкой и платком. Возвращаясь, он (как и в прошлый раз) размахивал сумочкой, говоря:

Не относитесь к моим словам так серьезно... Иногда мне кажется...

Он был уже в нескольких шагах от Фостин. Я шагнул ему навстречу, готовый на все, хотя непонятно, на что именно. Импровизация всегда чревата пошлостью. Словно представляя бородача Фостин, я указал на него и выкрикнул:

— La femme a barbe, Madame Faustine! [151]

Удачной шуткой это не назовешь; непонятно было даже, над кем я шучу.

Бородач не остановился, и мы не столкнулись только потому, что я резко отпрыгнул в сторону. Женщина продолжала расспросы; лицо ее оставалось веселым. Ее спокойствие до сих пор приводит меня в трепет.

Весь день после этой сцены я мучился от стыда, мне хотелось пасть на колени перед Фостин. Дожидаться захода солнца не было сил. Я поднялся на холм, готовый погибнуть, но в предчувствии, что, если все обойдется, я буду лить слезы и заламывать руки, как герой мелодрамы. Но я ошибся. Объяснить случившееся невозможно. Обитатели холма исчезли.

Вид обезлюдевшего холма испугал меня: быть может, подумал я, они устроили засаду. То и дело оглядываясь и прячась, я обследовал музей. Но достаточно было взглянуть на нетронутую обстановку, чтобы убедиться: здесь никого нет. Мало того — никогда и не было. Конечно, после двадцати дневного отсутствия трудно с уверенностью утверждать, что все предметы в доме, где так много комнат, стоят на своих местах; и все же для меня было очевидно, что за время пребывания здесь эти пятнадцать человек (и примерно столько же прислуги) не сдвинули с места ни одного стула, ни одной лампы, а если и сдвинули, то затем поставили все точно так, как оно стояло раньше. Я внимательно осмотрел кухню, место для стирки: остатки еды двадцати дневной давности, белье (я стащил его из одного из шкафов), которое я повесил сушиться двадцать дней назад,— все это было на месте; еда заплесневела, белье высохло, и ничто не было тронуто.

— Фостин! Фостин! — кричал я, один в брошенном доме. Ответа не было.

Сопоставляя два факта (один — реальный, другой — воспоминание), я могу предложить следующее объяснение. В последнее время я употреблял в пищу корни, которых раньше не ел. Помнится, что мексиканские индейцы (а точно ли помнится?) готовят из сока некоторых корней отвар, способный вызывать галлюцинации, длящиеся много дней. Вывод (касающийся пребывания на острове Фостин и ее друзей) логически допустим; и все же принять его всерьез можно лишь в виде шутки. Все это не всерьез, игра: потеряв Фостин, я строю эти теории для некоего предполагаемого наблюдателя.

Но, вспомнив о своем положении беглеца и о дьявольских кознях правосудия, я вновь усомнился. Возможно, произошедшее — лишь сверхкаверзная военная хитрость. Не надо падать духом и в любой момент нужно быть готовым дать отпор: катастрофа может оказаться ужасной.

Я осмотрел часовню, подвалы и решил не ложиться, пока не проверю весь остров. Я был у камней, обошел окрестности холма, прошел берегом и заглянул на болота (последнее — следствие моего педантизма). Пришлецов на острове не было.