Ангелы не плачут - Климова Анна - Страница 20

— Галя, я ведь не шучу. — Он опустился на корточки и надел ей тапочек. — Я способен сделать вашу жизнь ярче, богаче, насыщеннее. И все потому, что я изучил женщин и могу оценить по достоинству уникальный экземпляр. Я буду относиться к нему с особой осторожностью и трепетом.

— Надеюсь, вы не собираетесь распять меня иголками на каком-нибудь вашем домашнем стенде? — опять засмеялась Галя.

— Конечно, нет! А… понимаю. Юмор. Мне это тоже в вас нравится.

— А если я вам плюну в лицо, вы скажете: «Божья роса»? Да вы, Николай, еще и блаженный. Какие разносторонние люди работают у нас в спецслужбах.

— Подумайте над моим предложением, Галя. А я вам помогу с вашей матерью. Вы ведь хотите знать, что с ней случилось?

— Хочу, но не настолько, чтобы пополнить собой вашу коллекцию, пусть даже в качестве уникального экземпляра.

Перестав смеяться, Галя повернулась и пошла к квартире.

— Вы не простите потом себе, зная, что упустили такую возможность узнать о судьбе своей матери. Вы не знали ее, но она-то вас знала, Галя. И возможно, очень любила. Вы не простите себе!

Она ни разу не обернулась, ничего не сказала. У нее уже не было сил на еще один словесный спарринг с этим смешным и одновременно страшным человеком.

Захлопнув дверь квартиры, Галя прислонилась к ней спиной.

— Галя, о чем вы так долго говорили? Ты плачешь? Что такое, деточка? — забросала ее вопросами бабушка.

— Ничего, ничего… — проговорила Галя задумчиво, после чего скрылась в своей комнате.

Целые сутки она думала о словах Николая, а потом решила все же обратиться к бабушке.

— Ты знаешь, что случилось с моей мамой? — глухо спросила Галя.

Вопрос застал Зою Даниловну врасплох. Выражение ее лица сделалось надменным и презрительным.

— Мы уже, кажется, обсуждали с тобой эту тему.

— Мы ничего и никогда не обсуждали. Ты всегда отмахивалась от меня, как от назойливой мухи.

Ничего не ответив, Зоя Даниловна пошла на кухню. Галя последовала за ней, как призрак.

— Бабушка, давай хоть сейчас поговорим об этом. И если эта тема так неприятна для тебя, я обещаю, что не буду больше ее поднимать.

— Я не понимаю, почему вдруг ты задаешь мне эти вопросы? Что за прихоть, деточка? То ты выгоняешь нашего гостя (очень приятного, кстати, молодого человека, который тепло о тебе отзывался), то теперь требуешь от меня вспомнить то, что причиняло мне когда-то сильную боль, да и теперь причиняет. Что с тобой такое? У тебя на работе неприятности, да? — попыталась Зоя Даниловна обезоружить внучку ласковостью.

— Дело не во мне. Совсем не во мне, бабушка. Дело в нашей семье. Что такого ужасного в том, что я хочу хоть немного знать о своих родителях?

— Я не хочу об этом говорить, и точка! — повысила голос Зоя Даниловна. — Я заменила тебе и мать, и отца. Думаю, это достаточное основание для того, чтобы уважать меня и мои желания.

— Я тебя не понимаю, бабушка. Просто не понимаю. В семье всякое может быть, но почему из этого надо делать тайну мадридского двора?

Зоя Даниловна опустилась на табурет и горестно вздохнула, видимо, решив изменить тактику:

— Ты не представляешь, как мне трудно было вырастить тебя без посторонней помощи. Я брала работу на дом, чтобы хоть как-то прожить. Просиживала за швейной машинкой до поздней ночи, обшивая половину Москвы. И только благодаря вот этим рукам я поставила тебя на ноги.

Галя подошла ближе, присела перед ней и заглянула ей в глаза.

— Бабуля, милая, расскажи мне все. Посмотри на меня, я ведь уже не маленькая девочка, от которой все надо скрывать.

— Все, что тебе надо знать, ты уже знаешь.

Зоя Даниловна отстранила ее и пошла в свою комнату. Галя последовала за ней.

— Что бы тогда ни произошло, я смогу это принять. Но сейчас, не зная ничего, я чувствую себя… ограбленной. Меня ограбили, бабушка. Отец погиб, а о маме ты говорить не хочешь, словно она какая-то преступница! И как, ты думаешь, я должна себя чувствовать?

— Благодарной, — произнесла жестко Зоя Даниловна, усаживаясь на пуфик перед большим зеркалом и нервными движениями подпудривая щеки. — Ты должна чувствовать себя благодарной за то, что я избавила тебя от перспективы стать детдомовкой, носить казенные платья и кушать казенную кашу.

— Что? — сквозь слезы переспросила Галя.

— Не надо смотреть на меня такими глазами. Я бы и этого не сказала, но ты вынуждаешь меня. Да, деточка, у тебя была чудная возможность вообще остаться сиротой, как тысячи других детей! — Зоя Даниловна встала и взяла из шкафа бутылочку с валокордином. — Я была молода, хороша собой, у меня была своя личная жизнь. Я была знакома с самыми блестящими и известными людьми в стране. Я умела шить, а это ценилось во все времена. Но всем этим я пожертвовала ради тебя. Если бы не глупость моего сына… — Она накапала лекарство в стакан с водой. — Да, если бы не глупость моего сына, все было бы иначе. Когда ты родилась, ему было семнадцать. А твоей матери и того меньше. Эта маленькая мерзавка оставила тебя в больнице. Ты болела. Тебя перевозили из одной детской больницы в другую. Я нашла тебя через полгода. Хотела посмотреть на свою внучку. И что я увидела? Маленькое, сморщенное существо. Ты лежала в постельке, стоявшей в коридоре. Какая-то медсестра, чтобы сменить тебе промокшую пеленку, с брезгливостью подняла тебя за одну ручку, словно животное, и швырнула новую пеленку. И в тот момент я поняла, что не оставлю тебя. Мне это казалось важным. Для меня самой. Я бы потом просто не простила себя, если бы оставила свою внучку на… на произвол судьбы. Тебя я не корю и ни в чем не обвиняю, деточка. То, что случилось, случилось по вине других людей — моего сына и твоей матери. Антон погиб через несколько недель после твоего рождения. Разбился на мотоцикле… Он же никогда не мог спокойно ездить! Я ему столько раз говорила об этом! — воскликнула она, плача и захлебываясь водой из стакана, и ее возглас, как будто горячая лава из недр земли, прорвался через несколько лет из самых темных тайников ее души.

Галя, чувствуя странную, всепоглощающую тоску, обняла ее колени.

— Мне в то время казалось, что я на грани помешательства. Не дай Бог кому-то потерять своего ребенка. Он ведь только набрался сил, только расцветал и мужал, — сквозь слезы улыбнулась Зоя Даниловна. — Я любила наблюдать, как он превращается в мужчину. Я воспитывала в нем мужской дух, а это стоило трудов, так как он рос без отца. Иногда притворялась слабее, чем была на самом деле. Почти никогда не вмешивалась в его жизнь… И все закончилось так… так страшно. Я и не заметила, как он начал встречаться с… твоей матерью. Я не думала, что они зайдут так далеко. Они ведь были еще детьми! Сущими детьми…

— А как же фотографии? — спросила Галя, глядя на нее мокрыми от слез глазами. — Свадебные фотографии, которые у нас есть. Они там взрослые.

— Это не они. Это фотографии моих очень давних приятелей.

— Зачем, бабушка? Зачем ты это сделала?

— Мне хотелось уберечь тебя от ненужных мыслей и ненужных догадок. Ведь твои родители были так молоды. Они не состояли в браке. К тому же твоя мать бросила тебя.

— У тебя есть настоящие фотографии? Их фотографии?

После паузы Зоя Даниловна вытерла слезы и сказала:

— Есть. В основном сына.

— А мамы?

— Она есть на одном общем снимке. Они куда-то вместе отправились в поход.

— Покажи мне их, — умоляюще попросила Галя.

Зоя Даниловна встала, подошла к большому комоду и отперла нижний ящик. Там лежали коробки с альбомами и пачки фотографий.

Впервые Галя увидела красивого стройного юношу, который был ее отцом. У него были длинные темные волосы, смешные клеши и темная щеточка пробивавшихся усов. Вот он на лыжах, вот у костра с друзьями, вот в пионерском галстуке, а вот с цветами и портфелем — первый класс.

— Это она, — сказала Зоя Даниловна, указывая на девушку, стоявшую рядом с отцом и с улыбкой смотревшую в камеру. Ее косы лежали поверх простенькой кофточки, какие тогда носили все. Ясный, открытый взгляд, легкие белокурые кучеряшки челки, щечки с ямочками.