Ангелы не плачут - Климова Анна - Страница 23

— Дурочка ты. Я имела в виду уверенность женщины в своем мужчине.

— Мне кажется, он именно из тех мужчин… — сказала Галя и покраснела. — Из тех, в ком чувствуется уверенность.

— Скажите пожалуйста! Чем дальше, тем больше мне хочется посмотреть на этого молодого человека. Моя Галя хоть раз сказала о мужчине что-то хорошее.

— А я никогда и не говорила о мужчинах плохо, не выдумывай, — возразила Галя и отвернулась к плите, чтобы скрыть смущение.

— Да, не говорила, но думала. Со сколькими молодыми людьми я тебя пыталась познакомить, и всякий раз на твоем лице появлялось этакое равнодушно-презрительное выражение.

— Неправда!

— Мне же виднее со стороны.

— У меня сейчас из-за тебя все сгорит на плите! — воскликнула Галя.

— Сделай огонь поменьше. И вообще, что ты мечешься?

— Он приедет к обеду. Минут через сорок.

— Боже! А я похожа на то пугало из рекламы! — в ужасе вскричала Зоя Даниловна. — Только противогаза не хватает!

— Можно подумать, что он к тебе в гости приезжает, а не ко мне, — пожала плечами Галя.

— Женщина всегда должна оставаться женщиной, моя дорогая. Независимо от обстоятельств.

— Может, тебя еще и представить не как бабушку, а как мою подружку?

— Нет, с бабушкой придется смириться. Тут уж ничего не поделаешь. Но постарайся называть меня так не слишком часто.

И Зоя Даниловна легкой проказницей умчалась вглубь квартиры.

Галя вдруг ощутила прилив благодарности к Степану, визит которого помог хоть немного растопить тот лед, установившийся между ней и бабушкой несколько дней назад. Они и сами стали тяготиться этим недовольным молчанием. Просто нужен был повод, чтобы заговорить друг с другом. И хотя тема Галиных родителей стала страшным табу в этой квартире, надо было как-то наладить отношения. Галя чувствовала, что задыхается в этом эмоциональном вакууме. Даже обида на бабушку не казалась уже такой большой перед перспективой дальнейшего обоюдного молчания.

И она действительно волновалась. Такое чувство Галя испытывала только тогда, когда пригласила в пятом классе одного очень понравившегося ей мальчика на свой день рождения. Она хотела, чтобы он пришел, и вместе с тем испытывала ужасное волнение из-за этого. Вот и сейчас Галя не могла определить, найти корень этих волнений. Возможно, тут был страх перед неестественностью и неловкостью, которые всегда преследовали ее при подобных обстоятельствах. Да и бабушка со своими изречениями добавляла забот.

«Все, хватит! — оборвала она себя, вытаскивая из духовки пирог. — Что за дурацкая привычка додумывать ситуацию, выстраивать в голове диалоги, придумывать ответы на незаданные еще вопросы! Будь что будет! В конце концов, это же не экзамен!»

Про свое «предэкзаменационное» настроение Галя забыла почти сразу после прихода Степана. Каким-то чудесным способом он снова развеял ее тревогу.

Бабушка уже через пять минут хохотала (а не хихикала вежливо, как всегда) над рассказом Степана о том, как в метро к нему пристала старушка «божий одуванчик» с вопросом о том, откуда он приехал такой покалеченный. «Небось, с Афганистану?» — передразнил он дребезжащий старушечий фальцет.

— Бабуля, спрашиваю у нее, я что, пошел воевать в десятилетнем возрасте? — смеялся Степан.

Благодаря Степану за столом не было неловких пауз, нарушаемых только стуком приборов, и которых так боялась Галя. В основном говорила Зоя Даниловна, которую с появлением гостя как будто прорвало.

— Однажды мне заказала вечернее платье одна наша знаменитая балерина. Я называла ее Очаровательная Сплетница. Господи, вы бы слышали, что она говорила на примерках! Худрук — художественный руководитель, — свинья, выстраивает спектакли так, чтобы она не попала на гастроли за границу. Режиссер — мерзавец и садист. Труппа — сборище бездарей и интриганов. Декораторы в сговоре с костюмерами, и все ради того, чтобы вышвырнуть из театра ее, Великую и Неповторимую. Она несла весь этот вздор совершенно не задумываясь и не испытывая к тем, кого она поносила, ровным счетом никакой ненависти, словно у нее в голове стоял маленький магнитофон, на который все это уже было кем-то заранее записано, а она только открывала рот. Был еще писатель. Вы его не знаете, так как он писал пропагандистскую ерунду про строителей и колхозниц, которую никто и тогда не читал. Он шил у меня костюм. В нем он должен был ехать получать в Кремль какую-то премию. Он мне делал такие намеки, я вам скажу! Такого похабника я еще не встречала. Дворник, наверное, выражался намного культурнее.

— Да, я помню его! — воскликнула Галя. — Помню, как он обхватил тебя, а ты отбивалась. Тогда я закричала и пнула его куда-то между ног.

— Да, да! — хохотала Зоя Даниловна. — Мы, женщины, знаете ли, Степа, интуитивно чувствуем, где у мужчин самое больное место. Бог мой, как он вопил! Он так орал, что я думала, все соседи сбегутся посмотреть, не убиваем ли мы кого швейной машинкой. К счастью, костюм был почти готов, и я отправила его этому старому фанфарону с курьером из Дома писателей. А ваша мама где работает?

— Поваром в ресторане, — ответил Степан. — Кстати, тут все настолько вкусно, что я вспоминаю мамину готовку.

— За это скажи спасибо Галочке. Лично у меня шить всегда получалось лучше, чем готовить. А Галочка с детства сама научилась стряпать. Теперь после одного ее обеда мне приходится неделю сидеть на пророщенной пшенице и обезжиренном кефире.

— Зато сколько я продуктов перепортила, пока училась. Однажды курицу жарила над плитой, насадив ее на деревянные щипцы, которыми бабушка горячее белье достает. Я же видела, как она курицу над огнем опаливает, вот и подумала, что курица так жарится…

— Щипцы, естественно, вспыхнули, — захлебываясь от смеха, подхватила Зоя Даниловна, — курица упала на конфорку и тоже начала гореть! Хорошо, что я вовремя вернулась домой. В квартире дым, вонь, тарарам! Думала, все! Пропала моя девочка!

— А я как-то в первом классе картошку решил пожарить. Начистил целую сковороду с горкой, посолил, налил масла. Но ее же надо изредка переворачивать. И давай эта картошка падать на пол. Я не растерялся, картошку подбирал метлой в совок и обратно на сковороду…

— Ой, какой ужас! — взвизгнула от смеха Зоя Даниловна и закрыла лицо платком.

Галя тоже так хохотала, что не заметила, как привалилась к плечу Степана.

Так они, смеясь и рассказывая друг другу истории, просидели за столом почти до самого вечера.

Единственный раз над столом повисла гнетущая тишина.

— А что, родители Гали не появятся сегодня? — спросил Степан.

Лицо Зои Даниловны окаменело, а в глазах Гали появился испуг.

— Нет, Степа, родители Гали давным-давно умерли, — сказала Зоя Даниловна.

— Простите, — смутился гость. — Я не знал.

— Нет-нет, ничего, все в порядке! — отмахнулась она и тут же перевела разговор на другую тему. — Ты был когда-нибудь в Москве?

— Я тут впервые.

— Ты не был в Москве? — изумилась бабушка таким тоном, словно человек, никогда не бывавший в столице, как минимум — уникальное явление природы. — Тогда тебе обязательно надо совершить экскурсию! Галя, надеюсь, ты поможешь молодому человеку? Здесь столько музеев, выставок…

— Бабуля, можно подумать, что ты везде побывала.

— Ну, не везде, но во многих местах. В Третьяковке была, в Большом театре, в различных музеях…

— В Мавзолее, — подсказала Галя.

— В Мавзолее… — повторила Зоя Даниловна. И когда Степан и Галя засмеялись, сама разозлилась со смехом, перестав напоминать чопорную даму:

— Тьфу на тебя! В Мавзолее я никогда не была. Что за удовольствие смотреть на покойника? Варварство какое-то!

— Неужели никогда не была? — допытывалась Галя. — В те времена все туда ходили.

— Вы ошибаетесь, если думаете, что все мы тогда молились на коммунизм. Мы кое-что поддерживали, а в остальном просто старались держать рот на замке. И еще мы много работали. Ох, что-то я увлеклась! Еще Булгаков устами своего профессора Преображенского предупреждал, чтобы за столом не было разговоров о работе и о политике.