Обитель любви - Брискин Жаклин - Страница 24

Лайам О'Хара кивнул головой, походившей на обтянутый кожей череп.

— Пойдемте, миссис Дин, — сказал он. — Попробуем пообедать в «Надо».

И этот чопорный, будто на похоронах, человек увлек за собой багровую от гнева протестующую женщину и двух ее дебелых дочек в холл, разделявший столовые «Пико-хаус».

Бад вернулся за столик и вновь коснулся ногой ноги Амелии. Дрожь усилилась.

— Амелия, — спросил он, — с вами все в порядке?

— Что-то нет аппетита. Я бы лучше отдохнула, — ответила она.

— Я могу проводить вас домой.

— Мама, ты позволишь?

— Милое дитя, — мягко сказал Мэйхью Коппард. — Сегодня нам понадобится ваше присутствие в зале.

— У тебя опять кружится голова, дорогая?

— Мама, прошу тебя!

В больших карих глазах мадам Дин появилось выражение обеспокоенности. Она повернулась к Баду.

— Вас это не затруднит, мистер Ван Влит?

— Нет, я вернусь в суд в половине третьего.

— Ты сразу поднимешься к себе в комнату, дорогая!

— Да, мама.

Выйдя на улицу, Бад послал швейцара через Плаза в мексиканскую кофейню за черным слугой Динов. Какая-то толстая женщина поднималась по Форт-Мур-хилл, где увитые цветущими растениями домики соединялись между собой шаткой лестницей. Женщина исчезла в зарослях герани и пурпурной бугенвиллии.

Амелия произнесла:

— Бад, я должна сесть.

Он поднял руку. Подъехал кеб. Дав кучеру адрес дома Динов на Форт-стрит, он помог Амелии подняться в экипаж и сел с ней рядом.

Она откинулась на спинку сиденья в темном углу душного кеба и закрыла глаза. Бад положил руку на ее колено и снова почувствовал, как она дрожит. Вчера, предлагая дружескую услугу без всяких условий, он говорил серьезно. Дружба раздвигает границы. У любви же никаких границ нет. Сегодня он ничем не смог помочь ей, и собственная беспомощность была ему невыносима. Фантазии, родившиеся у него в голове — похищение, взятие на «мушку» шумных зрителей в зале суда, — казались ему более реальными, нежели мысли о том, что она ребенок, а он взрослый мужчина. Он чувствовал себя сейчас таким же несчастным ребенком, как и Амелия.

— Все в порядке, милая? — тихо спросил он.

Она кивнула. Он не убирал ладони с ее колена и вынужден был сильно придавить ее, когда кеб накренился и резко остановился. На Мэйн-стрит застряла конка. Обычное дело! Новая, непривычная к делу норовистая лошадь норовила утянуть трамвай с рельсов.

Амелия открыла глаза.

— Бад, ну как они тебе показались? Девочки?

Он понял вопрос. Он знал, как нуждается Амелия в подтверждении того, что она была единственным ребенком полковника. Для нее это вопрос жизни и смерти.

— Обычные девочки, которых нарядили так, чтобы они выглядели, как ты, — ответил он.

— А их рыжие волосы?

— При чем здесь волосы? Они толстые и некрасивые, — твердо проговорил он. — Ничего общего с тобой.

— Я тоже так думаю, но все в зале сразу стали нас сравнивать. Оценивали, как лошадей на базаре.

— Амелия, — сказал он. — Компания плодит своих свидетелей, и я не могу ей в этом помешать. Но кое-что я все-таки могу. Ведь люди, собравшиеся в зале, вовсе не звери. Но я способен остановить их, даже будь они зверями.

— И тебе это уже удалось сегодня, — заметила она.

— Ты думаешь, это все, чего я хотел? Они мои друзья, а я был готов убить их всех!

Она с шумом вобрала в себя воздух.

— Не надо было позволять тебе идти туда.

Трамвай наконец вновь встал на рельсы. Раздался звонок, и он легко тронулся с места.

— Мы больше не будем встречаться в Паловерде, — сказала она.

— Что?

— Не надо еще больше усложнять положение. Прошу тебя, Бад!

— Черт возьми, но ты ведь говорила, что это единственное место, где ты чувствуешь себя спокойно!

— Именно поэтому нам обоим хорошо известно, что я буду просто использовать твои чувства ко мне.

— Это глупо! Мужчина должен платить женщине за привязанность.

— Бад, забудь обо всем.

— А ты сможешь забыть?

Она посмотрела на его ладонь, которая все еще лежала на ее колене, и горестно покачала головой.

— Значит, мы будем продолжать встречаться, — сказал он.

— Нет!

— Почему? Скажи!

— Я уже пыталась объяснить тебе.

— Я плохо понимаю намеки.

Она вздохнула.

— Встречаться с тобой означало бы использовать тебя.

Он смотрел на ее бледное лицо, пытаясь осмыслить то, что она ему говорила. «Она нуждается во мне. Знает, что без меня ей не выжить. И тем не менее отказывается использовать меня. Она могла бы преспокойно лгать мне, пообещав, что выйдет за меня замуж, а после окончания суда бросить. Но нет, моя Амелия так поступить не может. Глупышка! Какая она честная, и как я люблю ее!» Только сейчас его вдруг поразила эта мысль о том, как сильно его чувство к ней.

Несколько месяцев назад он бы всласть посмеялся, скажи ему кто-нибудь, что он будет на коленях умолять девушку выйти за него замуж. Но сейчас он сполз с кожаного сиденья и стоял на коленях в узком кебе перед Амелией. Шея у него напряглась, на щеках играли желваки.

— Знаешь, чем я занимался прошлой ночью? — сказал он. — Сидел на крыльце и смотрел на твое окно. Я ждал и ждал. Ты долго не выключала свет. Я тоже не спал, Амелия. Я никогда не копался в своей душе. Тем более в душе другого человека. Но, сидя там и глядя на твое окно, я думал о тебе. Ведь ты сама пришла ко мне с теми письмами. Кокетничала со мной. Хотела, чтобы я стал твоим другом. Ты смеялась, шутила. А когда мы занимались любовью... Милая, другие женщины ведут себя совершенно иначе. Они не получают от этого удовольствия. Может быть, ты не любишь меня... Это неважно... — «О Боже, это важно, важно!» — Но я тебе не совсем безразличен, я знаю. Ты будешь со мной счастлива. Клянусь!

Тормоза надсадно скрипели, когда они спускались под уклон к Пятой улице. Он продолжал стоять на коленях, не в силах поднять на нее глаза. Ее грудь чуть вздымалась. В то мгновение ему в голову пришла страшная мысль. Казалось, вот-вот он заплачет.

— Или все именно так, как ты говорила? Использовала? Может, ты все это время, каждую минуту просто использовала меня? Письма, Паловерде... наш смех и наши шутки... Неужели все это было притворством?

Он услышал, как она прерывисто вздохнула.

— Нет, — прошептала она. — Нет, Бад... Поговори с мамой сегодня вечером.

— Ты серьезно?

— Скажи ей, что я дала тебе слово, — словно издалека, донесся ее голос.

— Амелия, это будет означать, что ты останешься здесь!

— Скажи ей, что я дала тебе слово.

— Спасибо, любимая! Я так тебя люблю!

Он наклонился к ней и поцеловал ее грудь. Он ощутил биение ее сердца, уловил легкий аромат туалетной воды. Он поднялся с колен и сел рядом, обняв ее за плечи. Вскоре он уже успокоился, дыхание выровнялось.

Когда они проезжали мимо дома Ван Влитов с красной крышей, Бад постучал в окно.

— Остановите, — крикнул он. Щедро заплатив кучеру, он сказал: — Передайте Артуро, пусть объяснит тем, кто был со мной, что у меня неотложные дела и я не смогу вернуться. Запомните?

— Да, сэр, запомню.

— Вот видишь? — шепнул Бад Амелии. — Я уже тащу тебя в свою берлогу порока.

Этот дразнящий тон он выбрал, желая разрядить обстановку. Он ждал ее остроумного ответа. Под поникшим перечным деревом она повернулась к нему, и он сразу же вспомнил их вчерашнюю встречу. У нее было лицо ребенка, которого секли так долго и жестоко, что он перестал уже что-либо понимать.

Глава шестая

Сидя у себя в спальне, донья Эсперанца услышала, как хлопнула входная дверь, но даже не подняла глаз от листка бумаги. Нечесаный мальчишка-мексиканец доставил ей эту написанную карандашом записку час назад, и она уже выучила ее наизусть: