Призрак Мими - Паркс Тим - Страница 69

Моррис чуть не подавился салфеткой, но все же сумел выговорить:

– Например?..

– Ну, например, ему непонятно, зачем Кваме понадобилось убивать Бобо, а твоей жене его покрывать. – Антонелла, судя по всему, решила выражаться прямо и не давать воли эмоциям. – Полковника также интересует, кто все-таки звонил в полицию в ночь после случившегося. Еще ему хотелось бы знать, – тут она заколебалась, – что за женщина была у Бобо. – Она помолчала, а потом добавила как ни в чем ни бывало: – Очевидно, он по-прежнему думает, что во всех этих делах так или иначе замешан ты.

Моррис неотрывно смотрел на нее, не обращая внимания на служанку, убиравшую посуду. Антонелла послала ему печальную улыбку поверх узорчатой кружевной скатерти и графина в форме двух бочонков на прихотливо выгнутой лозе, отлитой из серебра искусными ремесленниками для его превосходительства «Не-фортуной-а-трудом».

– Он сказал: один человек пропал и два трупа в наличии, но никого за это не посадили в тюрьму – такое уж чересчур, чтобы просто взять да закрыть дело.

Моррис вздохнул. Он принял решение, о чем не сходя с месте сообщил Антонелле: завтра же увидеться с этим типом и все обсудить. Он обязательно это сделает и будет настаивать, чтобы дело считали закрытым, завершенным, законченным навсегда – иначе просто не сможет смотреть людям в глаза.

Потом они уселись на диван с высокой спинкой и вместе читали Священное писание, а в половине одиннадцатого пожелали друг другу спокойной ночи невинным поцелуем в щечку.

– Бедное твое лицо, – проговорила Антонелла, осторожно проведя пальцем по бесчисленным шрамам. – Ты, должно быть, проклинаешь день, когда узнал нашу семью. С тех пор с тобой случилось столько разных ужасов.

– Вовсе нет, – ответил Моррис, и в ласковом взгляде голубых глаз она смогла прочесть: пока ты со мной.

Он лежал на кровати и смотрел на Мими. В последнее время он полюбил зажигать в спальне свечи. Мерцающее пламя оживляло портрет, на лице Мими играли причудливые тени, а глаза порой вспыхивали так ярко. Зазвонил телефон, и он постарался как можно быстрей отделаться от благодарного до безобразия Форбса. Тот, судя по всему, уже сообщил Стэну, что место занято. Это правильно. Затем, откинувшись на подушки, Моррис глядел на Мими в поисках вдохновения и заново перебирал все факты, пытаясь свести воедино звенья кошмарной цепи подлостей и глупостей, попыток шантажа, приступов похоти и благих намерений. Он прокручивал их в калейдоскопе воображения, перетряхивал то так, то эдак, надеясь, что в конце концов они сложатся в прозрачную и стройную версию. Которую он запомнит и преподнесет Фендштейгу, словно некую теорию относительности, объясняющую сразу все на свете.

Эти труды вызвали легкое приятное головокружение, как той ночью, когда они с Мими лежали на пляже в Лидо-ди-Рома и любовались звездами. Такое ощущение возникает, когда смотришь на головоломку невероятной сложности, но знаешь, что ее все-таки можно решить. Вот именно: решение должно существовать, иначе все теряет смысл, и остается только задрать лапки кверху.

Гипотеза о том, что Бобо, сбежавший с любовницей, может быть виновником гибели Паолы и Кваме, вызвала на лице Мими нечто гораздо большее, чем простую усмешку. Ну, а почерк этих любовных посланий кто-нибудь потрудился сравнить с почерком его жены? Смог бы он сам узнать руку Паолы, ведь она почти ничего не писала?

С некоторой натяжкой вполне резонно было предположить, что анонимный звонок – дело Паолы. Например, она успела узнать от Кваме, что совершил Моррис, и захотела его прикрыть. Да только ему так и не удалось выяснить у полицейских, кто звонил, женщина или мужчина.

А может, это он сам позвонил, впав после убийства в прострацию, в ту смесь ликования и ужаса, что поселилась в королевстве кривых зеркал, именуемых разумом Морриса Дакворта? Веселенькая идея, ничего не скажешь.

Наконец, уже под утро, Моррис понял, что пора сдаваться. Никогда ему не выстроить правдоподобную теорию. Он побежден. Ну и что? В конце концов, большинство людей, подводя итоги своей жизни, приходит к тому же. Поражение потерпел и некто Фендштейг, и теперь обречен переживать его долгие годы. Да-да. Он же примет свою участь со смирением и будет перебиваться со дня на день, как говорится, с грядки прямо в рот: только так и можно жить.

– С твоей грядки в мой рот, – сказал он портрету.

Свеча догорала. Умирающее пламя ярко вспыхнуло напоследок. Девичья рука, казавшаяся белоснежной на синем бархате платья, заметно шевельнулась. Уголки губ приподнялись в улыбке.

– Морри, – позвала она. – Морри!

Моррис знал: этого довольно. Он достиг тихой гавани. Его труды завершились.