Тайная жизнь растений - Сын У Ли - Страница 21

— Что все это значит? — спросил я отца, подойдя к нему сзади.

Он продолжал свою работу, как будто меня рядом не было.

— Ты сказал сейчас, чтобы брат съездил, что ты будешь ждать. Мне показалось, это значило, что в Намчхон мы едем не к матери. Ведь ты же не о ней говорил. Мне показалось, тебе известно что-то такое, чего не знаем мы. А еще я думаю, ты знаешь, зачем мать поехала в Намчхон, знаешь, зачем она зовет туда нас с братом. Ты…

Тут я замолчал. Отец резко обернулся ко мне и, показывая, что продолжать не надо, приложил палец к губам:

— Тсс…

Присев на корточки и нагнувшись вперед, он гладил листья молодых саженцев. Я не понимал, почему мне нельзя договорить, но замолчал и ничего не спрашивал.

Поглаживая листву, отец что-то пробормотал. Без сомнения, он говорил с растениями. Но я не уловил его слов. «А уж у деревьев-то точно ушей нет», — подумалось мне. Будто прочитав мои мысли, отец тихо сказал, что деревья все чувствуют.

— Проведи рукой по листьям.

Меня немного удивили его слова, но, наверно, отец знал, что говорит, ведь он целыми днями только и делал, что возился с растениями. Я дотронулся до листьев. Ничего, кроме ночной прохлады я не почувствовал. Я сказал об этом отцу. Он велел мне показать растению свою любовь и доверие.

— Это еще как? — поразился я.

— Любовь должна родиться у тебя в сердце, — объяснил он.

— Погладь ласково листья и прошепчи, что любишь их, — добавил отец. — Растения чувствуют через прикосновение, что у тебя на душе.

Отец говорил так искренне, что я не мог не прошептать листьям о моей любви. Но, как и прежде, я ничего не почувствовал. Деревья как будто не слышали моих слов и ничего не отвечали мне. Хотя даже если то, что говорил о растениях отец, было правдой, моя душа была устроена по-другому — мне ли понимать язык растений? Наверно, и пытаться не стоило. Все могло произойти только по обоюдному согласию и симпатии. Отец сказал, что тонкий покров листьев, к которому я прикасаюсь, тепл и мягок, как человеческое тело. Дотронувшись до поверхности листа, я ждал, когда он станет живым, бархатистым, похожим на кожу человека. Но я ничего не чувствовал. Я признался отцу, что у меня не получается. Отец ответил, что я просто не умею быть искренним.

— Растения читают, что в душе у людей. Я не могу этого объяснить, но говорят, что все растения обладают удивительной, сверхъестественной способностью чувствовать. В каком-то журнале была статья о том, как трепещут дубы, когда к ним подходят лесорубы, и как бледнеет и теряет цвет морковь при приближении зайца. Растения — чувствующие живые существа. Они знают, что такое боль, печаль, счастье. Они инстинктивно понимают, лжет человек или говорит правду. Если в любви есть неискренность, то ответное чувство никогда не зародится. Так же людям нужно быть честными, чтобы общаться с растениями.

Отец говорил так, будто передавал мне некое сокровенное знание. Я очень старался быть честным, полюбить эти деревья по-настоящему. Но ничего не происходило, листья не теплели и не делались мягче.

Отец подошел к другому дереву. Он снова что-то прошептал растению, но я, как и прежде, не разобрал слов.

Я тоже дотронулся до листвы другого дерева, пытаясь быть правдивым, как отец, пытаясь непритворно полюбить эти деревья. Но искренняя любовь — это сложно, поэтому откуда взяться симпатии у растения ко мне. Никакого ответа, я не чувствовал ничего.

Не потому, что я не доверял отцу. Не потому, что не понимал его. Безо всякой на то причины мне вдруг пришла в голову совершенно абсурдная мысль, что общение с растениями напоминает встречу с инопланетянами — бред какой-то, но я резко отдернул руку. Не знаю, понял ли отец, о чем я подумал или нет, но он не шелохнулся. Казалось, отец стал одним из садовых деревьев, к которым он прикасался. Желая показать, что пора заканчивать с этими странными играми, я несколько другим, чем до этого, тоном спросил, почему отец не ответил, зачем нам ехать в Намчхон — тут мне показалось, что какая-то мистическая энергия, исходящая от отца в темноте ночного сада, сопротивляется моим словам и заставляет так надтреснуто звучать мой голос. Мне показалось, что отец не считал себя обязанным отвечать на вопрос, заданный мной уже не в первый раз. Возможно, так и было. Такое поведение вообще в духе отца. Но я чувствовал себя уязвленным, отец казался мне чужим, как посланник другого мира, а если говорить точнее, воздух в саду непрерывно навевал мысль, что это я чужой здесь, мне было не по себе — хотелось поскорее уйти. Будучи не в силах совладать с собой, я попятился и пошел прочь из сада.

В ту ночь мне приснилось, что отец превратился в дерево. На его теле появились корни и ветви, из которых пробивалась наружу листва. Корни отца-дерева пронзали плотную почву и уходили глубоко вниз. Опускаясь, корни проходили сквозь рыхлую поверхность земли, прорубали жесткие глубинные слои и, в конце концов, достигали моря. Корни тянулись в разные стороны, будто дерево обхватило и прижало море к себе; вершина дерева врезалась в небосвод. Ствол венчали листья, напоминавшие крылья ветряной мельницы. Это была пальма, которая стояла на самой вершине крутого утеса, нависшего над холодной поверхностью моря. Тень от нее простиралась до самого края земли. А под деревом лежали обнаженные мужчина и женщина. Они стали частью друг друга. Он — ее частью, она — его. Так двое стали одним целым. Упавший с пальмы лист накрыл их. И тут видение пропало. Я отбросил одеяло и вырвался из сна.

19

Сказочный вид пальмы на вершине утеса над морем в Намчхоне так и хотелось запечатлеть на фотографии. Я подумал, что брату, когда он окажется там, тоже трудно будет удержаться и не щелкнуть затвором фотоаппарата.

Ехать я, мягко скажем, не хотел, но меня вдохновляла мысль, что лучше места, чтобы возродить в брате желание фотографировать, не найти. Однако мне так и не удалось ничего выяснить о предстоящей поездке в Намчхон, и меня беспокоило и страшило то, что нас там ждет.

На протяжении всего пути до Намчхона, который занял около четырех часов, брат не проронил ни слова. После очередного приступа он еще больше замкнулся в себе. Он избегал встречаться со мной взглядом. Забравшись в машину, он сразу закрыл глаза, притворяясь спящим. Но забыться в автомобиле, несущемся на полной скорости, не так-то просто. Брат все время вертелся. Скорее всего, он заметил сумку с фотоаппаратом на кресле рядом со мной, однако виду не показал. Мне не терпелось поговорить с ним. Я знал кое-что, о чем брат не догадывался. Во-первых, два дня назад я ездил в город, где живет Сунми, встречался и разговаривал с ней, узнал о мужчине, который приходил в ее квартиру ночью. Во-вторых, я ездил в Намчхон и видел мать. Однако я молчал. Я не знал, когда лучше рассказать ему обо всем, но чувствовал, что сейчас не время.

Приехав в Намчхон, я позвонил по телефону, который накануне продиктовала мне мать. Подошел какой-то мужчина, попросил минуту подождать и позвал ее.

— Вы где? — спросила она, взяв трубку.

Я прочитал вслух название большого здания, которое видел перед собой. Мать стала объяснять, как нам добираться. Но я знал дорогу и слушал ее вполуха. Она сказала остановиться около утеса, с которого открывается вид на море.

— Там и ждите.

Я сделал так, как она велела.

— Ого, красота-то какая, — припарковавшись, сказал я брату.

Он прищурился, глядя на расстилавшееся перед нами море.

— Так это здесь, — услышал я его голос.

Первое, что пришло мне в голову, — он заранее знал, зачем и куда мы едем, а может быть, даже бывал тут раньше. Однако я сразу отмел эту мысль. Не получал же он, как я, заказа следить за матерью.

Она ждала нас — я заметил, что ее лицо сильно осунулось за последние дни. Мы открыли двери машины, и я вышел наружу, однако мать смотрела на меня совершенно безучастно. Казалось, она глубоко задумалась о чем-то, словно не до конца пришла в себя после какого-то потрясения. Мне вспомнился вчерашний день, как я подсматривал за ней, обнаженной, и я отвел глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.