Тайная жизнь растений - Сын У Ли - Страница 28

Сунми была в библиотеке. Когда я вошел в читальный зал, она сидела на своем месте и что-то печатала на компьютере. Она показалось мне бледной и усталой, может быть потому, что я заранее ожидал увидеть ее такой. Она как и в прошлый раз не поднимала головы. Я кашлянул.

— Ваш читательский билет, — сказала она тихо, по-прежнему не глядя на меня.

Я достал из кошелька водительское удостоверение и протянул ей. Она молча глянула на фотографию и прочла имя на документе. Я понял, что она узнала меня, заметив, как замерла над клавиатурой ее рука. Брови на ее склоненном лице слегка дрогнули.

Она отдала мне права и молча встала. Я последовал за ней. Ее спокойствие натолкнуло на мысль, что она ждала меня. Сунми зашла в служебное помещение и вышла оттуда в пальто. Я поймал себя на мысли, что это бежевое пальто очень хорошо оттеняло ее лицо, на котором, как обычно, не было ни грамма макияжа. Улицу заливали лучи солнца — казалось, что солнечный свет льется сверху через решето. Она поморщилась. Не уверен, правда, что из-за солнца.

Она зашла в небольшое кафе у библиотеки. Неотесанные бревна, из которых был сложен низкий потолок, сплетались в причудливый узор и источали запах сухой древесины — видно, кафе было построено недавно. Когда-то я уже слышал это песню на английском языке, струившуюся сейчас по комнате, как рябь по воде — как же она называется, эта песня… Мы сели за столик у окна. К нам подошел бородатый мужчина — поприветствовав Сунми, он спросил, желает ли она выпить кофе. Она кивнула, тогда он протянул мне маленькое меню. Я сказал, что тоже выпью кофе.

Пока перед нами не поставили чашки, мы сидели молча, было неловко и грустно. Я внезапно почувствовал усталость. Время, проведенное в Намчхоне несколько дней назад, казалось далеким и нереальным, как сон. Странная апатия навалилась на меня, глаза закрывались сами собой. Я думал, как хорошо было бы оказаться сейчас в тени пальмы в Намчхоне и дремать, положив голову на колени Сунми. Знакомая мелодия, лившаяся по залу, казалось, незаметно просачивалась в мои вены и несла по ним успокоительные вещества; множество совершенно неуместных мыслей проносилось у меня в голове. Бородатый мужчина подошел к нам с чашками лишь спустя довольно долгое время.

— Кофе свежий, очень ароматный, — сказал он, будто пытаясь сделать нам приятное.

Голос его, неожиданно тонкий и мягкий, не соответствовал внешнему облику. Может быть, из-за того что других посетителей в кафе не было, он был необыкновенно вежлив и внимателен к нам. Слегка наклонившись к Сунми, он едва слышно, почти шепотом, спросил, поставить ли «ту песню». Она смутилась и поспешно сделала знак рукой, показывая, что подобное внимание было несвоевременно.

Мужчина тут же отошел, но Сунми не сразу оправилась от смущения. Я не видел ничего особенного в том, чтобы поинтересоваться, о какой песне шла речь. Однако она отнеслась к ситуации не так просто, как я и, видимо желая поскорее сменить тему, ответила:

— Нет, нет, ничего особенного.

— Так что же это за песня? — повторил я громче, желая, чтобы меня услышала не только Сунми, но и тот мужчина. Я целился в него, а не в нее, и мой расчет оказался верным.

Он клал кофейные чашки в горячую воду.

— Ваша спутница, когда приходит сюда одна, всегда просит поставить ее любимую песню, — прозвучал вежливый ответ.

Не осознавая, насколько неуместно было сейчас то, что я делал и говорил, я взглянул на Сунми, которая сидела с опущенной головой и теребила ручку чашки, и крикнул бородачу:

— Ну, так поставьте, мы не против.

Он, вместо того, чтобы послушаться меня, стоял, выпрямившись во весь рост, и смотрел в сторону нашего столика. Похоже, ждал реакции Сунми. В помещении было довольно темно, и вряд ли он мог разглядеть смущение, охватившее ее. Скорее всего, он, как и я, не видел ничего особенного в том, чтобы спросить у посетителя, какую песню он хотел бы послушать. С самого начала было ясно, что ставить музыку не входит в его основные обязанности. Вряд ли это была его работа — так, что-то вроде дополнительных услуг посетителям. Знак особого расположения хозяина кафе к избранным гостям. Этого мужчину не за что было винить: ты внимателен к гостям — получи от них благодарность, не проявил должной заботы — вот тебе нагоняй или выговор, он так привык. Нельзя было игнорировать и тот факт, что для него хорошо обслужить посетителя — это способ самоутвердиться в собственных глазах. Кроме того, мы были единственными посетителями в этот час, и ему не на кого было отвлечься.

Он решил во что бы то ни стало сделать для нас что-то приятное. Вытерев мокрые руки полотенцем, он сделал несколько шагов в сторону музыкального центра. Старая популярная мелодия, струившаяся по залу, оборвалась, несколько секунд тишины — и заиграла другая песня. Я обратил внимание, что в тот момент Сунми еще ниже, уже почти к самому столу, опустила голову и отвернулась к окну. Как только гитара заиграла вступление, я понял, почему Сунми так себя ведет. Знакомая песня, знакомая мелодия.

Я знал, кто был этот «мастер», знал, в честь кого была написана и для кого исполнялась эта песня. Но понятия не имел, как получилось, что ее ставили здесь, в этом кафе. Кассета с записью была у меня. Конечно, никто не мог гарантировать, что не было такой же второй. И еще. Песню пела не Сунми. Качество записи настолько превосходило кассету, которую я хранил у себя, что было понятно сразу — эту запись сделали не в домашних условиях. Я ждал от Сунми хоть каких-то объяснений и сидел, не сводя с нее глаз.

Такое настойчивое любопытство не могло укрыться от нее.

— Это случайность, — проведя рукой по волосам, тихо сказала она. — Однажды я зашла сюда, а здесь звучала эта песня.

Такого ответа мне было недостаточно, и она не могла этого не понимать.

— Я отдала эту песню студентам из моего университета курсом помладше, они хорошо поют, — добавила она так тихо, будто признавалась в каком-то проступке. — Они, вроде, выступали с ней на песенном конкурсе… Говорят, даже выиграли приз. Еще я слышала, что они записали диск, как-то пришла в это кафе — и правда, их диск ставят здесь. Вот так…

Вот в чем дело. Приятно удивленный, я попросил хозяина принести показать диск. Попросил поставить эту песню еще раз. Может быть, и сам подпевал. Так вот почему хозяин заботливо ставит запись «Сделай фото души моей, мастер», как только приходит Сунми. Он не знает, кто такой этот «мастер». Не знает таинственной истории о том, как связана песня с самой Сунми. Не знает, что смутные воспоминания о Сунми овладевают мной, стоит только мне услышать звуки этой мелодии…

Я ревновал ее к фотографу, который до сих пор был в ее сердце. С тех самых пор как я, двадцатилетний мальчишка, подслушивал ее пение, моим самым заветным желанием было, чтобы она спела только для меня, для меня одного. Но это была лишь мечта, надежды не было и теперь, я знал это, я убеждал себя в этом, но если бы только мне был дан малейший повод, я не смог бы справиться с собой, мои желания стали бы очевидны для окружающих, как сыпь на коже, которую ничем не скроешь. Человек слаб, это не новость.

— В последнее время фотограф не делает фотографий, — попытался я пошутить, чтобы немного отвлечься, потому что мое душевное возбуждение в тот момент показалось мне отвратительным.

— Поэтому вы… — начала она, будто ожидая от меня каких-то слов.

Я видел, что она не решается договорить. Наконец, она спросила:

— Если он встретиться со мной, он правда начнет опять фотографировать?