Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том I - Френч Джон - Страница 460

— Я понимаю тебя, — после недолгой паузы заговорил четвертый. — Хорошо, если ты хочешь знать мое мнение, послушай. Я согласен почти со всем, что тут было сказано. Но, учитывая мощь противника, придется отказаться от правил честной борьбы. В этой войне мы не можем позволить себе проиграть, и потому придется отбросить угрызения совести и пойти на меры, которые в обычных условиях мы сочли бы безнравственными.

— Хорошо сказано, брат, — кивнул первый, — но ты хотел добавить что-то еще? Ты сказал, что согласен почти со всем. Что вызывает твои возражения?

— Один вопрос тактики, — пояснил четвертый заговорщик. — Вы говорили о необходимости спровоцировать жестокость, создать прецедент — настолько ужасный, что он сможет отвратить людей от Империума. Но я бы выбрал более прямолинейный удар.

Захариэлю показалось, что воздух в зале сгустился и стало темнее, словно даже свет бежал от произносимых здесь слов.

— Одним-единственным актом мы можем нанести вражескому духу сокрушительный удар, — продолжал четвертый из заговорщиков. — А если обстоятельства сложатся благоприятно, то один решительный шаг поможет выиграть всю войну.

— О каком акте ты говоришь? — спросил первый. — Что это?

— Это ведь очевидно, — ответил четвертый. — Вспомните один из первых уроков «Изречений» по тактике: «Чтобы убить змею, необходимо отсечь ей голову».

Захариэль мгновением раньше остальных осознал истину.

— Неужели ты говоришь о…

— Точно, — ответил четвертый. — Мы должны убить Императора.

Слова эхом отдались в голове Захариэля, но он никак не мог поверить, что услышал их. И все же, глядя на четверых людей в низко надвинутых капюшонах, он не мог не сознавать, что их намерения вполне серьезны. От такого предательского плана его затошнило и захотелось убраться отсюда как можно быстрее и дальше.

Он развернулся от собрания заговорщиков и, не говоря ни слова, начал подниматься в темноту Круглого Зала. За спиной послышались возбужденные голоса, выкрикивающие проклятия, но Захариэль не стал обращать на них внимания и продолжал подъем.

Ярость горячими углями жгла ему грудь. Как могли эти люди подумать, что он будет участвовать в их безумных замыслах? А Немиэль… Неужели его брат лишился рассудка?

Он услышал позади торопливые шаги на ступенях и протянул руку к висящему на поясе кинжалу. Если заговорщики попытаются его остановить, он встретит их наготове и с оружием в руках.

Снизу показался свет, и впереди его преследователя поднялась тень.

Захариэль вытащил кинжал и развернулся, готовясь к схватке.

Свет приближался, и Захариэль, увидев, что к нему с полузакрытым фонарем в руке приближается Немиэль, выдохнул задержанный в груди воздух.

— Постой, брат! — окликнул его Немиэль, заметив блеснувший в темноте клинок.

— Немиэль, — отозвался Захариэль, опуская оружие.

— Да, это было… чересчур решительно, — произнес Немиэль. — Как ты считаешь?

— «Чересчур» — это еще мягко сказано, — ответил Захариэль. — Название всему этому — предательство.

— Предательство?! — воскликнул Немиэль. — Мне кажется, ты придаешь разговорам слишком большое значение. Эти фанатики просто выпускают пар. На самом деле они ничего не собираются предпринимать.

— Тогда зачем они поручили тебе привести меня?

— Чтобы услышать твое мнение, как мне кажется, — рассудил Немиэль. — Послушай, до тебя же наверняка дошли слухи о роспуске рыцарских братств. Люди этим недовольны, вот они и ропщут. В любое время, при любых резких переменах находятся недовольные, которые начинают ворчать и строить планы, что они могли бы сделать.

— Но они говорили об убийстве Императора!

— Ой, брось, — рассмеялся Немиэль. — Вспомни, как часто после уроков мы говорили, что ненавидим мастера Рамиэля, и надеялись, что великий зверь его съест?

— Это совсем другое дело.

— Почему?

— Мы были детьми, Немиэль. А это взрослые воины. Это совсем не одно и то же.

— Может, и так, но они вовсе не собираются предпринимать попыток убить Императора. Это было бы самоубийством. Ты же видел, какие сильные эти Астартес, вообрази, насколько крепче и сильнее сам Император. Если он так могущественен, как о нем говорят, ему не о чем беспокоиться.

— Немиэль, дело не в этом, ты же сам все прекрасно понимаешь, — сказал Захариэль и снова начал подниматься по лестнице.

— А в чем же дело, брат?

— Если это только разговор, прекрасно, я забуду о том, что ты меня сюда приводил и что я слышал о готовящемся в стенах крепости заговоре. А если нет, я должен поставить об этом в известность Льва.

— Ты отречешься от меня из-за Льва? — обиженно спросил Немиэль.

— Если только ты не сумеешь убедить этих людей внизу прекратить подобные разговоры, — ответил Захариэль. — Все это слишком опасно и может повлечь гибель людей.

— Это всего лишь болтовня, — заверил его Немиэль.

— Тогда она должна прекратиться сейчас же! — потребовал Захариэль, поворачиваясь к брату лицом. — Ты меня понял?

— Да, Захариэль, я все понял, — опустив голову, ответил Немиэль. — Пойду и поговорю с ними.

— Тогда мы больше не будем к этому возвращаться.

— Правильно, — согласился Немиэль. — Ты больше не услышишь ни слова, я обещаю.

Глава 16

Наступил день, не похожий ни на один из других дней.

Во всей истории Калибана — ни в анналах рыцарских орденов, ни в народных легендах простых людей — не было и не будет такого дня.

Безусловно, потом придут другие судьбоносные времена. Будут мрачные дни, знаменующие эру смерти и разрушения, но этот день был другим. Это был день радости. День счастья и волнений, день надежды.

В этот день с небес сошел Император.

И он запомнится как начало эпохи ангелов.

Хотя в этот момент это имя еще не было известно.

Гиганты, Астартес, Первый легион — все эти названия по-прежнему будут обозначать пришельцев, но со дня появления Императора люди Калибана отдадут предпочтение этому имени с мистическим оттенком.

И снова станут называть их терранцами.

Это название всем нравилось, поскольку оно напоминало об утраченной связи с родным миром и происхождении первых поселенцев, обосновавшихся на Калибане. Две сотни поколений со времен наступления Древней Ночи у очагов Калибана рассказывали истории о Терре. Теперь легенды стали реальностью. Они обрели плоть в фигурах закованных в броню гигантов.

Момент первого открытия, момент, когда Астартес вступили в первый контакт с жителями Калибана, уже обрел мифические свойства. Из крошечного зернышка реальности выросло огромное дерево различных историй и противоречивых легенд. И очень скоро все позабудут, как это происходило на самом деле.

Но Захариэль знал, что не позабудет истинных событий того дня, поскольку сам был в том лесу рядом с Лионом Эль-Джонсоном и Лютером, когда все только начиналось.

Не забудет он и о том, что Лютер первым назвал Астартес ангелами, потому что они спускались с неба на крыльях огня. Его фраза передавала накал того момента и была вызвана волнением и изумлением, но Джонсон запомнил эти слова и принял их близко к сердцу.

Захариэль, как и другие члены отряда, уже был предан забвению — в рассказах о столь знаменательных событиях всегда упоминаются только главные действующие лица. Со временем его имя и его деяния будут окончательно утрачены, исчезнут в наслоениях многочисленных пересказов, Захариэля это нисколько не огорчало. Он знал, что самое главное — это события, а не участники, находившиеся на заднем плане.

В любом случае сказка всегда далека от действительности.

Жителям Калибана легенды были необходимы. Они нуждались в них. В этот короткий период произошли столь резкие перемены, что людям нужно было за что-то зацепиться, чтобы не утратить связь с реальностью. Захариэль понимал, что легенды помогают им разобраться в собственной жизни.

Нет никаких сомнений, что возникнут десятки легенд, претендующих на истинность, но это в какой-то степени только ускорит исключение его имени. При наличии многих версий событий того дня каждый человек выберет ту, которая ему подходит больше других. В некоторых историях появится оскорбительный оттенок, другие будут рассказываться с величайшим уважением, одни наполнятся невероятными приключениями, другие будут более прозаичны.