Смерть волкам (СИ) - Чеблакова Анна - Страница 4

Тальнар не запомнил, как он вскочил и бросился бежать. Только что он смотрел зверю в жёлтые глаза, а какое-то мгновение спустя уже нёсся по лесу, не разбирая дороги. С тропы он сошёл сразу. Под ноги попадались коряги и пни, он перелетал через них на полном ходу, тяжело дыша. Ни разу не обернувшись, он, тем не менее, знал, что зверь нагоняет. Тальнар лишь один раз в жизни видел травлю, но сейчас отлично её вспомнил. Даже странно было, что за спиной не раздаётся визгливый лай и крики. Сам он сейчас не смог бы крикнуть — ужас скрутил ему горло.

Прямо перед ним распахнулась глубокая яма — точнее, что-то вроде опустившегося пласта почвы, на дне которого мутно серели большие камни. Тальнар инстинктивно остановился, и в ту же минуту зверь прыгнул ему на спину.

Вместе они покатились вниз, и Тальнар больно ударился о камень. Зверь при падении отлетел от него — всё-таки волк не пантера, вцепиться когтями не может, — но теперь, когда Тальнар, задыхаясь от боли и страха, перевернулся и прислонился плечом к камню, он увидел, что волк стоит тут же. Луна причудливо освещала его шерсть. Через долю секунды волк отпихнулся от земли лапами и прыгнул на него.

— Аааа! Нет, нет! — взвыл Тальнар, беспомощно выбросив вперёд руки. Он зажмурился так, что глазам стало больно, а потом зверь тяжело навалился на него всем своим весом. Его дыхание обожгло Тальнару лицо, на губы упала капелька слюны, а потом волк схватил его зубами за плечо. Нет, не схватил — буквально вгрызся, и ничего страшнее этой боли Тальнар в жизни не испытывал. Он даже не смог закричать в первую секунду, и только потом, когда челюсти волка сжались до такой степени, что ещё чуть-чуть, и сломались бы кости, зашёлся в страшном крике.

Челюсти волка дрожали. Он сразу перегрыз артерию, и кровь била из раны прямо ему в горло. Тальнар слышал, как тот тяжело дышит и урчит, булькает кровью. От зверя страшно воняло. Его лапы давили Тальнару на грудь, шерсть колола лицо и лезла в глаза. Тальнар понял, что умирает. Ужас, ещё недавно гнавший его через лес, теперь совершенно его парализовал.

«Он убьёт меня, убьёт, убьёт, убьёт!!! — буквально визжал его внутренний голос. — О, помогите, кто-нибудь, помогите, помогите, ПОМОГИТЕ МНЕ!!!»

Тут он почувствовал, что хватка зверя слабеет. Его зубы начали разжиматься медленно, как заржавевшие тиски, и он отпустил Тальнара. Теперь его морда нависла над лицом юноши, кровь с мохнатых губ капала ему на лицо. Тальнар посмотрел зверю прямо в жёлтые глаза, и увидел в них… глубокое удовлетворение. У этого волка был человеческий взгляд.

Тальнар тихо заскулил от страха, из его глаз покатились слёзы. Он уже ждал, что зверь сейчас вцепится ему в лицо и одним рывком сдерёт скальп.

— Пожалуйста… — простонал Тальнар так тихо, что сам себя не услышал. — Пожалуйста… пожалуйста, не убивай меня…

Зверь вдруг широко оскалился и лязгнул зубами прямо перед носом Тальнара. Тот зажмурился, уже прощаясь с жизнью. Но боль не пришла. Вместо этого лапы волка перестали опираться на него. Тальнар приоткрыл глаза.

Волк неспешно удалялся, помахивая лохматым хвостом. С его опущенной морды на землю падали тёмные капли. На шерсти блестел лунный свет. У края ямы зверь присел и вспрыгнул наверх. Больше Тальнар его не видел. Закрыв дрожащие веки, он сполз по залитому собственной кровью камню на землю и наконец-то потерял сознание.

4

Когда он очнулся, уже наступило утро. Тальнар увидел, что лежит не в утыканной валунами котловине, а на траве под деревом, и в первые несколько секунд его охватила безумная радость — весь этот кошмар был неправдой, он ему только приснился. Но как только он попробовал пошевелиться, правда пронзила его с такой же силой, как боль в правом плече.

Тальнар уронил приподнятую было голову и тихо застонал от боли. Глаза его сами собой закрылись. Он не понимал, почему он до сих пор жив — ведь крови было столько, что он просто не мог дожить до утра… Но тут он ощутил что-то плотное, крепко охватывавшее руку, и догадался, что ему сделали перевязку.

«Мне помогли», — с отчаянной надеждой подумал он.

Он снова открыл глаза и с трудом повернул голову сначала вправо, потом влево, но никого не увидел. Он был совершенно один, и лежал на том же месте, где его вчера похитили. Некоторое время Тальнар лежал на спине, не в силах не только шевелиться, но и размышлять над тем, что произошло. Наконец он снова приподнялся и с трудом сел, прислонясь спиной к дереву — при этом его движении что-то белое соскользнуло с его груди и упало на землю. Это оказался сложенный листок бумаги. Тальнар протянул к нему тяжёлую, не слушающуюся руку и, подняв, поднёс к своему лицу и развернул.

На бумажке чем-то чёрным, вроде уголька, было написано: «МОЛЧИ».

Больше ничего, но Тальнару и этого было достаточно. Холодный кинжал страха вонзился ему между рёбер, и во рту появилось такое ощущение, будто он выпил что-то отвратительное на вкус. Не глядя, он дрожащими руками разорвал бумажку на мелкие кусочки и, вырыв ногтями ямку в усыпанной хвоей сухой лесной почве, закопал их. «Молчи»! Как будто он мог кому-то об этом сказать!

Ещё немного посидев, он встал и направился к Станситри. Каждый шаг давался ему с трудом, он шатался и хватался за деревья, чтобы не упасть. Он и сам не понимал, зачем идёт домой. Может, разумней было бы остаться на месте, но сейчас он был не в состоянии раздумывать над тем, разумно то, что он делает, или неразумно. Тальнар пребывал в какой-то прострации. В голове у него билась только одна мысль: домой, скорее домой, а там будь что будет.

Несколько часов пути тянулись бесконечно. Только около полудня он наконец добрался до старых шахт, мимо которых проходил вчера. Там он, обессилев, упал на обочину дороги, к подножию одной из росших вокруг молодых сосёнок, и пролежал там около получаса, закрыв глаза и обхватив руками горящую голову, с ужасом прислушиваясь к каждому шуму или шелесту — только бы никто не прошёл рядом, только бы никто его не увидел!

На этот раз всё обошлось. Он тяжело поднялся и, собрав все оставшиеся силы, пошёл дальше.

Как и всегда в такие жаркие дни, на окраине Станситри царило сонное безмолвие, изредка нарушавшееся тарахтеньем проезжающего автомобиля. Эти узкие улочки совершенно пустовали, и человеку, пробирающемуся по ним сейчас к своему дому, это было только на руку — больше всего на свете Тальнару не хотелось, чтобы его заметили. Сейчас он жалел, что его дом стоит на одной из самых людных улиц — людных, впрочем, по здешним, провинциальным меркам, но всё же… Вид у него, мягко говоря, неважный. Окровавленной рубашки хватит, чтоб кто-нибудь всполошился. Как жаль, что у дома нет чёрного хода, а окна всегда, когда отца нет дома, наглухо закрыты! А в том, что отца нет, Тальнар не сомневался. Свернув на уходивший к его дому переулок, Тальнар побрёл по нему и вскоре выглянул из-за стены на улицу.

Никого не было. Только на скамейке дремал нищий, одетый в невообразимые тяжёлые лохмотья, наверняка страшно неудобные при такой жаре, да на другой стороне улицы клевала что-то стайка голубей. Тальнар вышел на улицу и заковылял к своему дому. Шум раздался за его спиной, и он резко обернулся, еле сдержав стон от боли, которая пронзила при этом раненое плечо. Но это только голуби взмыли в воздух. Понятно, кого испугались…

Вот и его дом. Окна были закрыты. Тальнар поднялся по лестнице и встал перед дверью. Неуклюже залез левой рукой в правый карман, вытащил оттуда ключ и вставил его в замочную скважину.

Он вошёл в дом, закрыл за собой дверь и тут же, припав к ней спиной, сполз на пол. Зрение его затуманилось, он бессильно закрыл глаза и снова вспомнил о том, что случилось. Точнее, не вспомнил — это и так стояло у него перед глазами — а снова начал думать об этом. Внутри век перед глазами горели два красных пятна, похожих на кровь. Плечо снова заболело, и Тальнар с трудом открыл глаза.

Он не мог бы плакать, даже если бы захотел. Когда человека настигает такое горе, поначалу слёз нет, и от этого ужас и боль становятся ещё невыносимее. Он мог бы, наверное, и просидеть так весь день, глядя в одну точку. Но надо было что-то делать, хотя бы наложить на рану новую повязку. А потом, наверное, придётся снова куда-то идти. Куда — неважно, лишь бы подальше от людей.