Жан-Кристоф. Книги 1-5 - Роллан Ромен - Страница 155

— Заткни пасть, не то убью!

Унтер-офицер, порываясь подняться, впился в парня налитыми кровью глазами и прокричал:

— Негодяи! Убивайте! Вам отрубят головы.

И опять принялся вопить. Парень с распоротым животом испускал визгливые крики, точно свинья под ножом. Третий лежал, не шевелясь и вытянувшись, как покойник. Крестьяне вдруг оцепенели от ужаса. Лорхен с помощью других женщин поволокла раненых в соседнюю комнату. Оттуда гневные выкрики унтер-офицера и стоны умирающего доносились глуше. Крестьяне молчали; они продолжали стоять, сбившись в кружок, как будто у ног их все еще лежали три тела; не смея тронуться с места, они тоскливо переглядывались. Наконец отец Лорхен произнес:

— Хороших же вы наделали дел!

Послышался испуганный шепот; у всех пересохло в горле. И вдруг все заговорили разом. Сперва они шушукались, будто опасаясь, что их подслушают, но вскоре голоса зазвучали громче, пронзительней: крестьяне стали переругиваться, обвиняя друг друга в нанесенных солдатам увечьях. Перепалка, казалось, вот-вот перейдет в рукопашную. Но отец Лорхен всех примирил. Сложив руки на груди и повернувшись к Кристофу, он кивнул в его сторону.

— А этот, — сказал он, — зачем пожаловал к нам?

Мгновенно весь гнев толпы обрушился на Кристофа.

— Правильно! — орали крестьяне. — Вот кто начал. Не будь его, ничего бы и не случилось!

Ошеломленный Кристоф попытался было возразить:

— То, что я сделал, я сделал не для себя, а для вас, и вы это знаете.

Но они в бешенстве кричали:

— Не можем мы сами за себя постоять, что ли? Очень нам нужны указчики из города! Кто у тебя спрашивал совета? И кто тебя сюда звал? Уж лучше бы сидел дома!

Кристоф пожал плечами и направился было к дверям, но отец Лорхен взвизгнул и загородил ему выход.

— Вот! Вот! — кричал он. — Теперь он наутек! Накликал на нас беду — и удирать. Ну нет, не уйдешь!

Крестьяне заревели:

— Не уйдет! Он всему причина. Пускай за все и расплачивается.

Его со всех сторон обступили, грозили кулаками. Злобные физиономии придвигались к самому его лицу: крестьяне обезумели от страха. Кристофа всего передернуло; он с отвращением молча швырнул шляпу на стол и сел в глубине зала спиной к присутствующим.

Но тут к крестьянам бросилась возмущенная Лорхен. Ее красивое лицо пылало гневом. Девушка грубо растолкала обступивших Кристофа мужчин.

— Трусы! Зверье! — кричала она. — И вам не стыдно? Вы хотите подстроить так, чтобы он один вышел виноватым? А сами вы что делали? Все до одного лупили направо и налево! Все дрались. Да найдись хоть один, кто стоял бы сложа руки, я бы первая плюнула ему в лицо и крикнула: «Трус! Трус!..»

Крестьяне, опешив от неожиданного наскока, на мгновенье умолкли, но потом снова загалдели:

— Начал-то он! Не будь его, ничего бы и не случилось.

Отец Лорхен напрасно старался знаками утихомирить дочь.

Она напустилась и на него:

— Да, верно, начал он, а не вы! Нашли чем хвастаться. Если бы не он, вы бы всё проглотили: пусть себе глумятся над вами и над нами. Трусы! Негодяи!

Она накинулась на своего друга:

— А ты тоже хорош! Ни слова не сказал! Состроил умильную рожу и подставил зад — пусть, мол, себе колотят сапожищами! Чуть в ножки им не поклонился! И тебе не стыдно?.. И всем вам не стыдно? Хороши. Ну и мужчины! Бараны вы, уперлись лбом в землю и рады! А он показал вам пример! И теперь вы хотите все свалить на него?.. Ну нет, так не выйдет! Уж вы мне поверьте! Он дрался за нас. Или вы спасете его, или будете отвечать вместе с ним: даю вам слово, так и знайте!..

Отец Лорхен тянул ее за рукав и кричал, не помня себя:

— Замолчи! Замолчи!.. Да угомонишься ты, сука!

Она оттолкнула его и завопила еще громче. Крестьяне орали, Лорхен старалась перекричать их своим пронзительным голосом, от которого можно было оглохнуть.

— А вот ты, что скажешь? Думаешь, я не видела, как ты разделывал каблуками солдата — того, который лежит в той комнате? Может, уже кончился. А ты, покажи-ка свои руки!.. На них до сих пор еще кровь. Думаешь, я не приметила, как ты орудовал ножом? Все расскажу, если вы будете топить его. Всех вас засудят до единого.

Крестьяне с дикими криками и бранью наступали на Лорхен. Один из них погрозил ей кулаком, но друг Лорхен сгреб дерзкого за шиворот, и они схватились. Какой-то старик сказал Лорхен:

— Если нас засудят, то и тебя тоже.

— И меня, — отозвалась она, — я не такая трусливая, как вы.

И пошла, и пошла…

Крестьяне уж не знали, что и делать. Обратились к отцу:

— Что ты не заткнешь ей глотку?

Старик понял, что выводить Лорхен из терпения было неосторожно. Он знаком предложил крестьянам замолчать. Наступила тишина. Только девушка продолжала говорить, но, не встречая возражений, и она утихла, как огонь без пищи. Отец Лорхен откашлялся и начал:

— Ну, так куда же ты гнешь? Неужели ты хочешь загубить нас?

— Я хочу, чтобы его спасли, — ответила она.

Крестьяне погрузились в раздумье. Кристоф даже не пошевелился: он застыл в своей гордыне и, казалось, не понимал, что спор идет о нем; однако вмешательство Лорхен взволновало его. Лорхен же как будто не замечала его присутствия: прислонившись к столу, за которым сидел Кристоф, она дерзко смотрела на крестьян, а те курили, не подымая глаз. Наконец старик, пососав трубку, начал:

— Топи не топи — если он останется, его песенка спета. Унтер признал его. По головке за такие вещи не гладят. Одно для него спасение: немедля перемахнуть через границу.

Крестьянин сообразил, что в конечном счете для всех будет выгоднее, если Кристоф исчезнет: он таким образом как бы сам признает свою вину. Так как беглеца тут уже не будет, они смогут всю вину свалить на него. Остальные поддержали старика — они с полуслова понимали друг друга. Теперь, когда решение было принято, им хотелось одного: чтобы Кристоф поскорее убрался. Словно забыв обо всем, что они наговорили юноше за минуту перед тем, они подошли к нему с таким видом, будто только и думали о его спасении.

— Дорога каждая минута, сударь, — сказал отец Лорхен. — Они скоро вернутся. За полчаса они дойдут до форта. Да еще кладите полчаса на обратный путь… Так что времени осталось в обрез, надо бежать.

Кристоф поднялся. Он успел принять решение. Было ясно, что остаться здесь — значит идти на верную гибель. Но уехать, уехать, не свидевшись с матерью? Нет, нет, это выше его сил. Он сказал, что сперва отправится в город, — он успеет еще уехать и перейти границу ночью. Но крестьяне неистово завопили. Только что они преграждали путь к дверям, чтобы не дать ему скрыться, а теперь сердились, что он медлит. Вернуться в город — значит наверняка попасться: небось уже сейчас его ждут, и как только он переступит порог дома — его арестуют. Но Кристоф уперся на своем. Лорхен поняла его:

— Вы хотите повидать свою маму? Я сама пойду к ней.

— Когда?

— Сегодня же вечером.

— Это правда? Вы пойдете?

— Иду сию же минуту.

Она накинула косынку.

— Напишите несколько слов, я ей отнесу… Пойдемте, я дам вам чернил.

Девушка повела его в смежную комнату. На пороге она обернулась и, строго глядя на своего милого, наказала ему:

— А ты будь наготове. Ты его и проводишь. И не вздумай уходить, пока он не будет по ту сторону границы.

— Ладно, ладно, — отозвался тот.

Он больше чем кто-либо торопился сплавить Кристофа во Францию, а если можно, то и дальше.

Лорхен вышла с Кристофом в другую комнату. Он все еще не мог решиться. Сердце его разрывалось от боли при мысли, что он не обнимет на прощанье мать. Когда-то он свидится с нею? Она так стара, так устала, так одинока! Этот новый удар добьет ее. Как она будет жить без него? Но что будет с нею, если он останется, если его осудят, бросят на годы в тюрьму? Ведь тогда-то уж наверное ее ждет нищета и одиночество! Если же он будет на свободе, хотя бы вдали от матери, он сможет оказать ей поддержку; она приедет к нему.