Полуночное танго - Калинина Наталья Анатольевна - Страница 20

— Понимаешь, Пупсик, в этом типе были какие-то биотоки, которые проникали в тебя и делали бесшабашной, а главное, безвольной. Он сказал, что семнадцатого днем они с Женькой ходили в «Буревестник» на «Леди Каролину Лэм», ну а утром он по своему обыкновению долго спал. Потом он оживился и стал делать мне комплименты. Я растаяла, как пломбир на солнышке. «Почему бы нам не предпринять морскую прогулку? Хотя бы в память о том, что между нами когда-то было?» — Марго так здорово имитировала интонацию Камышевского, что я не могла не улыбнуться. — Сама понимаешь, я согласилась. Он сказал, что возьмет свитер и что-нибудь тепленькое для меня — ночью на море прохладно. Я ждала его на лавке возле забора. Долго. Минут десять. Наверное, он в это время сворачивал матрац и набивал сеном колготки. — Марго хихикнула. — Кстати, Ленка рассказала, Камышевский просил, чтоб ему садились на грудь в колготках и трусиках. Его это очень возбуждало. Ну, понимаешь, у этого типа были проблемы с потенцией, а ему хотелось выглядеть суперменом во всех отношениях. Ленка рассказала, что когда под рукой не оказывалось бабы, которая согласилась бы усесться к нему на грудь и наблюдать за тем, как он, пардон, трахает другую, он сажал эти чертовы колготки в трусиках.

Я раскрыла от изумления рот.

— Как это?

— Очень просто, Пупсик. Только нам с тобой, как ни пыжься, не понять.

— Какая гадость, — вырвалось у меня.

— Возможно, ты права. Хотя мне в какой-то мере понятно стремление человека познать все тайны. Я сама ужасно любопытна… Он наконец появился, и мы направились в сторону мола. Камышевский отвалил каким-то ребятам десятку, и нам дали лодку. Он греб ужасно, но мы все-таки добрались до того дикого пляжа. По пути он рассказывал мне о том, как любит Женьку, тебя. Говорил, что станет совсем другим, если твоя мать согласится выйти за него замуж. Пупсик, мне кажется, он по-настоящему в это верил. Это мы с тобой знаем, что такие, как он, неисправимы.

— И как мой отец, — прошептала я.

— При чем тут твой отец, Пупсик?

— Мама мне все рассказала.

— Понятно. Ладно, не принимай близко к сердцу. Было бы хуже, если бы твой отец был бухгалтером или сторожем в гастрономе.

— Спасибо за утешение. — Я поклонилась ей. — «Она выросла в семье профессиональных музыкантов, впитав в себя вместе с музыкой всю красоту жизни». Это строки из моей будущей биографии.

— Не ёрничай. В жизни действительно больше красивого, чем безобразного. Ты когда-нибудь поймешь, что судьба поступила с тобой не так уж плохо.

— Ладно читать мне морали. Рассказывай дальше.

— О'кей, Пупсик. Разумеется, я забыла про Арсена и его алиби. Я знала, что Камышевский трус, обманщик и все прочее, но почему-то это не мешало мне любоваться его благородным профилем, артистизмом, от которого редко у какой женщины не поедет крыша. Мы бродили по пляжу, и он рассказывал мне историю своей жизни. Похоже, ему необходимо было перед кем-то исповедаться, хотя я не уверена, что все в его рассказе было правдой. Он сам заговорил про семнадцатое. Он сказал, что к Жанке приехал какой-то нацмен, за которого она собиралась выйти замуж. Не только выйти замуж, а уехать из нашего города и начать новую жизнь. Камышевский признался, что считал Жанку самой сексуальной девочкой в городе. Ему очень не хотелось, чтобы она уезжала, хотя в последнее время она ему изрядно портила жизнь. Дело в том, что Жанка забеременела и считала Камышевского отцом ее будущего ребенка.

— Как ты могла крутить любовь с таким подонком? — не выдержала я. — Какие вы с мамой неразборчивые.

— Наконец-то я дождалась от тебя этого высказывания. — Марго, довольная, выпрямилась. — Теперь я вижу, что с тобой все в полном порядке. А то одно время мне начинало казаться, будто и ты подпала под чары этого провинциального соблазнителя.

— Ты права. — Я опустила глаза. — И я презираю себя за это.

— Не советую, Пупсик. Где уж было устоять тебе, если пала такая крепость, как наша Женька. Ладно, слушай дальше. Камышевский сказал, что не спал всю ночь с шестнадцатого на семнадцатое, — им вдруг овладело какое-то странное возбуждение, — и на рассвете пробрался переулками к Жанкиному дому. Окно было не зашторено. Он заглянул в комнату и увидел Жанку и Арсена, лежащих в обнимочку в чем мать родила. Прости, Пупсик, но ты у нас уже шестнадцатилетняя. Камышевский сказал: «Она держала в руках его пенис, а он положил ей между ног ладонь. Они только что кончили заниматься любовью и еще не отдышались». Камышевский побродил возле дома и снова заглянул в Жанкино окно. Те двое опять занимались любовью. Это его здорово возбудило. Он собрался было влезть в окно, но подумал, что Жанка будет строить из себя недотрогу. Когда он заглянул в окно еще раз, — продолжала свой рассказ Марго, — он увидел, что Арсена в комнате нет. Жанка лежала, раскинув ноги, на спине и спала. Он влез в окно и с ходу ею овладел — он был очень возбужден. Она стала звать на помощь Арсена. Камышевский зажал ей рот рукой, но она вырвалась. Тут он увидел нож. Очевидно, они ели прямо в постели и резали на тумбочке колбасу и хлеб. Он уверял меня, что ему бы и в голову не пришло зарезать Жанку, если бы ему на глаза не попался этот нож. Он не помнит, как все произошло. Он пришел в себя, когда Жанка уже захлебывалась собственной кровью. Бросил нож на пол, раскрыл шкаф, вытащил ящики из трюмо, рассыпал по полу их содержимое. А потом вылез в окно. Его никто не видел.

— Зато видели Арсена. Теперь, когда Камышевский умер, твоему возлюбленному будет трудно доказать, что это не он убил Жанку.

— Ошибаешься. — Марго легла, накрылась простыней и вытянула ноги. — Здесь куда прохладней, чем в больнице. К тому же я там последние ночи глаз сомкнуть не могла — все боялась, что Камышевский меня добьет. Ведь ты рассказала мне о случившемся уже перед самой выпиской.

— Мы не хотели тебя расстраивать.

— Скажите, какая чуткость. Спорю, это ты не хотела меня расстраивать. Я угадала, Пупсик?

Я промолчала. Я слышала, как Марго вертится, устраиваясь поудобней в кровати.

— Ну вот, теперь совсем хорошо. — Она сняла с головы косынку и аккуратно расправила ее у себя на груди. — Продолжаю. Камышевский еще долго слонялся возле Жанкиного дома, разумеется, прячась за кустами и заборами. Он видел, как вернулся Арсен. Он тоже влез через окно. Пробыл в Жанкиной комнате минут пять и вышел через дверь. Возле молокозавода околачивались какие-то ребята. Они набросились на Арсена и стали выкручивать ему руки. Он вырвался и убежал. Тут Камышевский вспомнил, что где-то у Жанки валяется его гениальное произведение — набитые сеном колготки в кружевных трусиках, и хотел было их незаметно забрать. Вдруг он увидел, что к дому подкатил парень на мотоцикле. Он постучал в Жанкину дверь, потом приоткрыл ее и вошел в комнату. Через полминуты он выскочил оттуда как ошпаренный, сел на мотоцикл и рванул на полной скорости.

— Это был Славка. — Я горестно вздохнула.

— Думаю, ты права. Но не спеши вздыхать. Послушай свою старую побитую тетку. Камышевский так и не забрал эти колготки — возле дома все время кто-то болтался. Он так и ушел… Потом позвонил Женьке и пригласил ее в кино.

— Арсен считает, он был шизиком, этот ваш горе-любовник, — сказала я.

— Возможно… Весь день Камышевский чувствовал себя как на раскаленной сковородке. Он дико боялся, что милиция обнаружит его гениальное изобретение и ниточка потянется к нему — ведь кое-кто знал о его чудачествах. После кино они с Женькой гуляли по Бродвею, естественно, встречали кое-кого из знакомых. Про убийство Жанки еще не знала ни одна живая душа. И тогда Камышевский решил еще раз посетить ее квартиру, но уже под покровом ночи.

Я услыхала, как скрипнули пружины кровати, — Марго поменяла позу.

— Только он собрался влезть в окно, как увидел возле кровати какого-то мужчину. Камышевский не разглядел его лица. Мужчина стоял на коленях и гладил Жанкину руку. Камышевского он не заметил.

— Это был Арсен?