Хозяйка Рима - Куинн Кейт - Страница 54

Я застыла на месте, открыв от удивления рот. Подозреваю, что вид у меня в тот момент был довольно комичный. Домициан оторвал глаза от своих свитков и посмотрел на меня едва ли не с раздражением. Однако уже в следующий миг поднялся из-за стола, обошел рабочий стол и, шагнув ко мне, одарил теплой и искренней улыбкой, что бывало нечасто.

— Нет, Афина, я не шучу.

С этими словами он взял меня за руку, чем снова несказанно меня удивил. За исключением мгновений «постельной борьбы», он почти не прикасался ко мне. Домициан поднес мои пальцы к губам, как будто собирался их поцеловать, однако неожиданно наклонился и впился зубами в мякоть моей ладони.

— Много вещей с собой не бери, — сказал он и вернулся к своим документам, как будто ничего не произошло, принялся диктовать секретарям письма. Сопровождаемая ошеломленными взглядами всех, кто стал свидетелем этой сцены, я словно сомнамбула вышла из таблинума и тотчас столкнулась нос к носу с Лепидой.

Впрочем, я даже не стала останавливаться, ибо взгляд мой был устремлен не на нее, а на небольшой красноватый полумесяц на подушечке моей ладони. В солнечном свете он был уже почти неразличим.

Нет, похоже, мне действительно пора поторопиться домой. Если я через пять дней уезжаю в Тиволи, то времени на сборы у меня в обрез.

Глава 18

— Интересно, что делает такой всемогущий сановник, как префект претория Норбан, сопровождая любовницу своего начальника к ее господину? — поддразнила Афина. — Надеюсь, это не понижение в должности?

Павлин рассмеялся.

— Надеюсь, я пока единственный, кому император доверяет сопровождать его метрессу, не опасаясь, что по пути я попробую тебя соблазнить, — игриво ответил он. В сиреневом платье, с лазурными гребнями в темных волосах, Афина сидела, откинувшись на подушки за темно-фиолетовым пологом императорского паланкина, который несли шестеро нубийских рабов с каменными лицами, — живое воплощение императорской возлюбленной. Павлин ощутил легкий укол зависти, ведь он имел возможность наслаждаться ее обществом задолго до императора. Впрочем, Домициану вряд ли об этом известно. Павлин поспешил прогнать от себя эту крамольную мысль и направил своего скакуна к императору. Дорогу для них расчистили загодя, и роса уже высыхала на траве. Положив на плечи копья, вверенная ему когорта преторианцев бодро шагала позади него, шутливо поругивая весеннюю грязь под ногами. Воины были довольны не меньше, чем гарцующий на скакуне Павлин, тем, что тронулись в путь таким замечательным, ясным, солнечным утром.

— Поскольку я сейчас не во дворце, можешь называть меня просто Тея, — сказала Афина, веером отгоняя от лица пыль. — В конце концов, это мое настоящее имя.

Павлин растерянно заморгал.

— Я не знал.

— Конечно, откуда тебе это знать? Мужчины не привыкли разговаривать со своими любовницами. Лишь со своими друзьями.

— То есть император не разговаривает с тобой?

— Почему же? Разговаривает. — В голосе Афины, или Теи, прозвучали задумчивые нотки. — Но ведь он не такой, как все.

— Это верно, не такой, — согласился Павлин.

— И он высокого о тебе мнения. — Тея приподнялась и оперлась локтем на пурпурные шелковые подушки. — За эти последние несколько лет у тебя в Дакии почти не случалось никаких неприятностей.

Павлин пожал плечами, и плюмаж на шлеме колыхнулся.

— Я всего лишь сторожевой пес.

Тея улыбнулась и тряхнула головой. Лазурные серьги тотчас качнулись на фоне красивой стройной шеи.

— Как я понимаю, он постоянно прибегает к твоей помощи.

— Верно, — согласился Павлин. — Но это признак особого доверия.

— Пожалуй, ты прав. Доверить кому-то свои войны и своих женщин… У императоров не принято заводить друзей, но тебя вполне можно назвать его другом.

— Думаю, что нет, — возразил Павлин, с улыбкой глядя на пегую шею своего жеребца. — С таким человеком невозможно водить дружбу.

— Это почему же? — последовал вопрос.

— Ну хотя бы потому, что он… — Павлин попытался подобрать точное слово. — Стоит увидеть его на войне, как ты сразу все поймешь. Он не из тех полководцев, что привыкли рассуждать о доблести за чашей теплого вина, так ни разу и не рискнув броситься в самую гущу сражения. Иное дело — наш император. Неудивительно, что легионеры готовы стоять за него горой. Ведь он один из них. Такой же воин, как и они сами.

Тея наклонила голову.

— Люди говорят, что он бог.

— Может, и бог. И если есть на земле человек, о котором можно сказать, что он бог, то это он. — Павлин покосился на Афину. — А ты как считаешь?

— Ну я всего лишь простая еврейка, — весело ответила она, обмахиваясь веером. — Мы верим в единого бога. Кроме того, тебе не кажется странным, что можно ложиться с богом в постель, как Леда или Европа?

— Я… не знаю, касается ли это меня лично, — неожиданно Павлин почувствовал, что краснеет, и поспешил перевести взгляд на загривок коня.

— Павлин, — в низком, бархатистом голосе Теи звучала насмешка. — Я никогда не скажу императору, что ты когда-то пользовался моей благосклонностью, а не просто приходил послушать мою музыку.

— Это совсем не то, о чем я думал, — тем не менее он ощутил нечто вроде облегчения. Да-да, в этом не было никаких сомнений. — Но о нем ходят слухи. Не надо верить всему, что о нем говорят.

— …Понятно.

— Слухам о его племяннице, — поспешно добавил Павлин. — Грязные, омерзительные слухи. Император лишь презрительно фыркает и говорит, что сплетни живут собственной жизнью, независимо от того, скольких сплетников приходится казнить. Однако люди не должны так говорить о своем императоре лишь потому, что он был добр к ней.

— Ты когда-нибудь встречал Юлию?

— Давно, когда она была ребенком. К тому времени я получил назначение в префекты, а она по причине своего слабого здоровья жила в Кремоне. Она была безумна, насколько тебе известно. Я видел донесения предыдущего префекта, который на каждого, кто жил во дворце, вел дело. Она бродила по дворцу, бормоча под нос что-то несвязное, отказывалась от пищи, заползала в храм Весты, где пыталась спать под алтарем. Даже когда я знал Юлию ребенком, ее поведение было полно странностей. Она до смерти изводила себе страхами, которые жили в ее голове. Она была… была ненормальной, хотя я так и не посмел сказать об этом императору. Он не желал слышать ни единого дурного слова в ее адрес. А так как собственных детей у него не было, он относился к ней как к родной дочери.

— И тем не менее говорят, будто она умерла, вытравливая плод?

— Нет. — Павлин вспомнил секретное донесение, которое ему принесли, — описание, сделанное одним врачом в Кремоне, который затем бежал, опасаясь за свою жизнь. — Это было самоубийство. Она вспорола себе живот. Умерла она не сразу, но заражение крови в конце концов убило ее… после этого пошли кривотолки, будто она умерла, пытаясь избавиться от плода. Мой отец был там и пытался выяснить правду, но кто станет слушать правду, когда ложь гораздо интересней.

После этой фразы Павлина воцарилось неловкое молчание. Афина поерзала на шелковых подушках, затем слегка поправила пурпурный занавес, чтобы солнце не светило ей в лицо.

— Кстати, Павлин, несколько дней назад я видела во дворце твою мачеху.

Судя по всему, она пыталась найти менее щекотливую тему для разговора, а в результате затронула даже более щекотливую.

— Лепиду?

— Ее. Она сказала, что собирается тебя проведать.

— Но так и не проведала. — Павлин наклонился, чтобы стряхнуть с сапога налипшую грязь. — Она… сказать по правде, мы с ней не слишком ладим. Я вижу ее время от времени. Но в остальном… — он вновь не договорил.

— Лично я, — произнесла Афина, причем вполне искренне, — скорее заведу дружбу с гадюкой, чем с Лепидой Поллией.

Следующую пару миль они проделали в молчании. Лишь расписной веер Афины покачивался в такт шагов нубийских рабов.

— Афина, Тея, — не выдержал наконец Павлин. — Ты когда-нибудь… я хочу сказать, тебе когда-нибудь хотелось кого-нибудь? Сильно, так, как странник жаждет в пустыне глотка воды? Даже если ты знала все слабости этого человека, все его недостатки, но они для тебя ничего не значили.