Зеркало за стеклом (СИ) - Кайто Юлия - Страница 54

— … вообще очнётся?

Услышав звук этого голоса, Йен занервничал и начал раскачивать мою голову из стороны в сторону.

— А кто её знает? От головного помрачения только магия, небось, помочь может. Ты маг? Нет? Тогда сиди и жди. Либо очухается, либо окочурится. Кладбище рядом, прикопаем. Что ж мы, нелюди какие?

Я протестующе засипела. Козёл зажевал быстрее. Снова появился Марфин, а Ковл завёл частушки по второму кругу — теперь уже для козла. Я снова попыталась подпевать, но подлое парнокопытное громко замемекало, поперхнулось и начало изрыгать туман обратно. Тот тяжело шлёпался на землю шевелящимися клоками и стремительно расползался в разные стороны, если успевал увернуться от лаптей Марфина.

— Она нужна мне живой. — Настаивал голос. — С умопомрачением я уж как-нибудь разберусь.

— Ты дурной, что ли? Я тебе человеческим языком сказала — выживет, если повезёт. Откуда я знаю, чем она у тебя хворая? На вид вон здоровая, только дюже бледная. Горячка почти прошла, пока Пыхай до скамьи допёр, дышать нормально начинает, не дёргается. Э, ну-ка, куда руки тянешь, а?

— Пора просыпаться.

Ковл сорвался на фальцеит. Козёл мемекнул, сплюнул последний туманный обрывок и заплясал на месте, дрыгая в воздухе двумя копытами попеременно. Марфин достал откуда-то полную корзину шишек и широкими движениями сеяльщика принялся разбрасывать их вокруг. Йен запаниковал, бросил раскачивать, упёрся мне в плечо коленом и потянул голову за уши. Что-то зашуршало, меня повело, голова поддалась…

С судорожным вздохом я пришла в себя и широко открытыми глазами уставилась в лицо человека, который был главным действующим лицом в моём бреду.

— Ты мне чуть голову не оторвал, — больше пожаловалась, чем возмутилась я, всё ещё не до конца придя в себя после вакханалии в тумане.

— Ты меня недооцениваешь, — криво ухмыльнулся Йен, прислонил меня спиной к стене и уселся на стул напротив. — Полумеры не в моём характере. Уж отрывать, так наверняка.

— Где мы? — я обвела взглядом комнату. Она была достаточно просторной, с двумя окнами, вмещала в себя большую облупившуюся печь, стол с единственным стулом и скамью, на которой, подметая пол сползшим одеялом, сидела я.

— В хате моей. — Недовольный женский голос раздался откуда-то из-за печки, и на свет, вытирая руки цветастым полотенцем, вынырнула невысокая худая женщина неопределённого возраста: то ли потрёпанная жизнью в тридцать, то ли отлично сохранившаяся в пятьдесят. Скрученные в узел на макушке чёрные волосы, тёмное платье, на котором ярким пятном белел круглый передник. — Я Сусанна. Знахарка здешняя, стало быть. Самогон ещё варю. — Она повесила полотенце на крючок в стене, подошла ко мне вплотную, потёрла друг о дружку ладони, одну положила мне на лоб, большим пальцем другой приподняла правое веко. — Смотри на окно.

Я послушно посмотрела, куда велели. Потом на потолок, потом на печку, потом на выставленный палец. Показала горло, издав гортанное «Ааааааааэээээээээыыыыыыы!», с пятой попытки сносно произнесла какую-то языколомную скороговорку, подняла поочерёдно и вместе обе руки, вытянули ноги, встала и, в конце концов, получила позволение снова сесть на лавку.

— Телом здоровая, — отчиталась Сусанна Йену, с задумчивым интересом разглядывавшему своё кольцо, успевшее перекочевать на левую руку. От обожженного до белёсого пузыря безымянного пальца на правой по тыльной стороне ладони вверх к запястью поднимались нехорошие красные полосы. Я же себя и впрямь чувствовала совершенно здоровой: мышцы ног, правда, немного побаливали, но голова была почти ясной.

— Что со мной было?

Сусанна недовольно передёрнула плечами, видимо, не желая признаваться в незнании.

— Какие снадобья Вы мне давали? — не отступалась я.

— Мокрую тряпку на лоб и грелку в ноги, — прищурилась знахарка. — Пару отварчиков влила, мазью растёрла.

— Из чего отвары, какая мазь?

— А тебе за какой надобностью? Я людей лечу, а не приблудных замарашек в ученицы набираю.

— Я травница! — Моя оскорблённая реплика была встречена снисходительной усмешкой Сусанны и полным равнодушием Йена. Подумать только — даже глаза не закатил. Вот уж странно.

— Травницы в своих сёлах сидят, а не по глухим лесам шляются. — Авторитетно заявила знахарка и угрожающе наставила на меня палец. — Если ты травница, ну-ка покажи-ка своё умение. Травы твои где? Ни одна из вас без мешка своей сушёной мокрицы даже носу из дому не покажет.

— У меня была сумка, — запальчиво начала я, но быстро сникла, — потерялась в дороге. За нами гнались. — В общем-то, это была чистая правда. По крайней мере, с определённой точки зрения.

— Гнались, говоришь? Так вы что, преступники какие? — мигом насторожилась тётка.

Я-то нет, а вот этот ночью убил женщину, — вертелось у меня на языке, но я его прикусила. Раз сама до сих пор жива и в курсе злодеяния, значит, одного поля ягода с убийцей. Рассказ в лицах о том, как меня насильно тащили к обрыву, а потом с него же и сбросили, вряд ли будет встречен пониманием и сочувствием. Я бы и сама не поверила. Но почему «бы»? Я и так не верю. Мне очень захотелось немедленно избавиться от дотошной знахарки и вызнать у источника всех своих злоключений, что произошло, происходит, а главное, когда всё это кончится. С обожжённым пальцем тоже надо было что-то сделать. Но не хотелось. Но ремесло обязывало.

— Нет, нам разбойники на дороге попались. Пришлось в лесу прятаться. Так и заплутали. — Нехотя «призналась» я. — Котомку бросить пришлось, а то бежать мешала. Уж лучше живая травница новых трав насобирает, чем на костях мёртвой какие-нибудь поганки прорастут, правда?

Йен брезгливо поморщился, не отрывая взгляда от кольца. Он по-прежнему был на удивление молчалив. Сусанна тоже приняла моё объяснение без энтузиазма, но решила больше не допытываться, вместо этого поставив ребром вопрос об оплате.

— За что? — искренне удивилась я, одновременно мысленно попрощавшись с кошелём, который остался там же на кровати в доме Гудора.

— За приют, за тепло, за заботу, за чистую рубаху, — бросилась перечислять женщина, загибая пальцы на руках. Я отвернула краешек одеяла, опустила взгляд и ощупала то, что якобы именовалось рубахой, а чистой называлось с большой натяжкой. Схожесть со старой, порванной везде, где только можно, наскоро постиранной и высушенной половой тряпкой было просто поразительным. Ладно хоть не пахла ничем. Значит, всё-таки побывала недавно в мыльной воде. — … отвары целебные, мазь целебная…

— От чего целебные-то? — мой вопрос остался без внимания, зато перечисление благих дел ускорилось.

— …тряпица на лоб, грелка под пятки…

— И где она? — я воинственно хлопнула ладонью по пустой скамье.

— Да вон же, к стене задвинулась, — женщина проворно наклонилась, выуживая из-под лавки горшок с широким горлышком. — Чего вылупилась? Грелке внизу стоять надо, чтобы налитый кипяток паром исходил и грел то, что сверху.

Я посмотрела на неё так же, как до этого Йен на Пыхая с дубиной. Не знаю, как у него, а у меня жалости было пополам с желанием этот горшок ей на голову надеть.

— Где моё платье? — я собрала всё своё самообладание и исхитрилась не цедить сквозь зубы.

Сусанна недовольно прервала оглашение списка товаров и услуг к оплате, повторно наклонилась и вытащила оттуда же теперь уже добротную половую тряпку — грязную, влажную и с узнаваемым цветочным узором. Сперва я схватилась за голову, потом за платье. То, что оно больше не ноское, было очевидно. Если пятна от грязи и травы ещё можно было отстирать, а многочисленные дырки заштопать, то оторванный рукав, оставшийся где-то там, на бришенском холме, заменить было нечем. Я горько вздохнула. Кин будет…

— Что с моим братом?

Йен Кайл поднял на меня взгляд и ответил прямо-таки с подкупающей честностью: