Зеркало за стеклом (СИ) - Кайто Юлия - Страница 6

Одна из таких встреч, когда я в потёмках упёрлась лицом прямиком в паутину с хозяином посередине, была воистину душераздирающей и для меня, и для паука. Бабка тогда послала меня в погреб за туеском закусочных солёных грибочков. С какой-то просьбой наведался лесоруб из соседнего села — трясущийся и заикающийся — и старая травница для успокоения нервов поднесла ему увалихи. В погребе было темно, но поскольку туеса с соленьями стояли почти у самой лестницы, свечу я брать не стала. Спустившись на нижнюю ступеньку, я начала шарить рукой по полке, но искомого туеска там не оказалось. Я шагнула на земляной пол, оставшись одной ногой в пятне света, льющегося сверху, и потянулась растопыренными пальцами в темноту вдоль полки. Кончики пальцев царапнули по шершавой бересте, я облегчённо вздохнула, подалась вперёд, чтобы ухватиться ладонью, и почувствовала, как лицо обхватило что-то почти невесомое. По носу защекотало. Я медленно отстранилась, мёртвой хваткой вцепившись в туесок, сделала шаг назад в освещённый квадрат и скосила глаза к переносице. На меня в ответ уставилась россыпь крохотных чёрных блестящих глаз-бусинок над хищно шевелящимися жвалами.

Секунду я стояла, думая только о том, как же страшна моя смерть, а потом издала такой жуткий вопль, что услышала, как наверху что-то уронили и затопали. Не переставая кричать, я замаха руками, шлёпая себя по лицу свободной ладонью, то тяжёлым пыльным туеском. Не оборачиваясь, попыталась взлететь по лестнице спиной вперёд, но ничего не вышло. Ступени как будто нарочно уворачивались, не давая опоры руке, ногам или пятой точке, зато нещадно били по спине. Задохнувшись криком, я начала плакать от ужаса. Так меня и вытащили — трясущуюся, всю в слезах, с исцарапанными руками, синяком на правой скуле и туеском с грибами, намертво схваченной неразгибающимися пальцами. Паук, разумеется, бесследно исчез. И с тех пор ноги моей не бывало в погребе, если в руке не горела спасительным светом большая свеча.

Вот и сейчас я прохаживалась вдоль ярко освещённых полок, высматривая необходимые травки, аккуратно увязанные в пучки и разложенные каждая в определённом месте ещё бабкой. Менять их местами, даже если бы у меня возникло такое желание, я не считала нужным, а главное — возможным. Мои способности к ворожбе при помощи трав всё ещё оставались для меня самой чем-то крайне сомнительным, а вот в даре бабки никто в селе никогда не сомневался. В общем, раз всё лежит, как лежит, значит, так нужно. Я отобрала несколько пучков колосничника, ветрушки, мокролюба и солонихи и вскарабкалась по лестнице обратно к свету и людям, подальше от темноты и пауков, наверняка плотоядно подглядывавших за мной из неосвещённых углов длинного каменного погреба.

Тётка Устирика, как я и ожидала, на месте усидеть не смогла, и как раз внимательно разглядывала содержимое выдвижного ящика под кухонной столешницей. Я кашлянула. Тётка подпрыгнула и обернулась.

— Ножей для ритуальных жертвоприношений невинных девиц в полнолуние там нет. — Решительно заявила я и, не удержавшись, добавила, — Все грязные. Я их в тазу с мылом в кладовке отмачиваю.

Я посмотрела на тётку очень укоризненно. Та смутилась и постаралась незаметно закрыть ящик обширным бедром.

— Эээ… — Тётка явно пыталась вспомнить заготовленное объяснение, за каким таким лешим она копается в кухонном столе сельской травницы, но девичья память, судя по всему, остаётся неизменной даже по достижении солидного бабского возраста. Поэтому я решила не мучить ни любопытную сельчанку, ни себя, ни пострадавшего от тяжёлой руки старосты Клима Семёныча, по-прежнему бессовестно занимавшего половину пола в моих сенях. Надо было готовить заказанное снадобье. Мне не терпелось попробовать свои силы в том, что с такой лёгкостью проделывала покойная бабка, но глаза, уши и прочие органы восприятия благодарных зрителей мне для этого нужны были не больше, чем коту Виктиарию стакан бормотухи вместо положенного блюдца молока. Поэтому я мило улыбнулась и предложила тётке Устирике обождать меня возле бессознательного туловища любимого супруга, пока я быстренько приготовлю необходимый отвар. Тётка начала отговариваться под предлогом «а вдруг травки какие подать понадобится» или «ковшичек водички колодезной поднести», но я напустила на себя суровый вид и твёрдо сообщила, что помощники мне не нужны. А если она помимо моего ящика с вилками-ложками хочет заглянуть ещё и в ступку для приготовления снадобий, то пусть тогда сама и готовит, что ей нужно.

— Мне нужно сосредоточиться, чтобы всё получилось, как надо! Мы же не хотим, чтобы вместо тяги к объятиям самогонного дурмана Клим Семёныч лишился остатков интереса к твоим объятиям? — грозно вопросила я, заламывая бровь.

Тётка Устирика сбивчиво забормотала, но по лицу было видно, что сдаваться вот так сразу она не намерена. Желания препираться у меня не было, поэтому пришлось сразу перейти к решающему аргументу.

— Не доверяешь моему умению, тётушка? Так ведь дверь не заперта. Длинную холстину я уступлю — обвязывай своего Клима Семёныча и волоки домой на здоровье. Жить будет — слово даю. Такую голову ничем не пробьёшь. — Закончила я и для пущей убедительности решительно упёрла руки в бока. Сказать по правде, я бы на её месте развернулась и с громким презрительным фырканьем поволокла бесчувственного супруга до дому до хаты. Потому что травница — это не какая-нибудь чёрная колдунья, это женщина, несущая людям выздоровление. А всё, что на пользу людям, обязано делаться у людей на глазах. По крайней мере, так думали мои односельчане. И бабка моя их в том разубеждать не трудилась. Но то была бабка… Настоящая травница, для которой что ссадину зашептать, что снадобье для лечения язвы желудка приготовить — одна сплошная ерунда. Не то, что для меня.

Я долго не могла поверить в то, что после её смерти меня воспримут всерьёз люди, которым старая травница исправно помогала на протяжении стольких лет. Меня, непутёвую девицу, ходящую по селу в странной одежде, до немоты боящейся пауков и таскающей на шее сушёную шишку. Про пауков, правда, никто не знал (тот случай в подвале бабка расписала свидетелю-лесорубу, как шалости сердитого домового), а что касается шишки, то её я старательно прятала под рубашку. И хотя кололась она настолько сильно, что постоянно хотелось чесаться, лучше так, чем выставлять этот странный «оберег» на всеобщее обозрение. Тем более, что бабка моё решение неожиданно одобрила, сказав: «меньше глаз донесут, дольше продлится покой». В моменты, когда она говорила что-то подобное, посматривая на меня задумчиво и как-то оценивающе, я жалела, что старушка просто не печёт пироги, как все обыкновенные бабушки, для которых эти самые пироги — единственное достойное внимания занятие. Тем не менее, когда пришло время, я заняла её место. И старалась, как могла, справляться с тем, чего на самом деле практически не умела.

Мне, наконец, удалось вытолкать любопытную тётку Устирику в сени и захлопнуть дверь перед её носом, стремящимся сунуться обратно. Для верности пришлось ещё и крючок, приделанный к стене, накинуть на железную петлю, вбитую в дверную створку.

Делу — время, всему прочему — сколько останется. Я достала с полки ступку и, глубоко вздохнув, принялась толочь необходимые для зелья травы. Всё происходящее казалось мне неправильным. Каким-то… скособоченным. Сначала эта дурацкая история с петухом, теперь приготовление настойки, о которой я точно знала только то, что её готовила моя бабка. Да, я видела, какие травы она растирает и сколько кладёт их, чтобы потом залить ледяной колодезной водой, но была уверена, что это не всё необходимое. Наверняка же нужно какое-то слово, чтобы скрепить траву с водой, а их обеих — с духом. Пьянство — это не резь в животе от переедания, тут простым отваром из листожуя не обойтись.

Что-то защекотало по руке, и я дёрнулась от неожиданности — так далеко увели меня нерадостные мысли. Кот Виктиарий лениво переступал лапами на столе, повернув хвост так, чтобы тереться им о моё плечо. Я отодвинула миску подальше, чтобы полосатый нахал между делом не натряс в неё шерсти или не сунул любопытную усатую морду. Прогонять я его никогда не прогоняла. Бабка говорила мне, что кот или кошка при совершении ворожбы — хороший знак. А колдовской кот — вдвойне хороший. Поэтому Виктиарий всегда гордо восседал на скамейке и следил широко открытыми глазами за тем, что происходит на столе. Правда, совать нос в посуду, где что-то готовилось, бабка ему никогда не позволяла. Меня же кот не слушался и всё время норовил подлезть под руку. Однажды из-за него я сыпанула в ступку больше черничного листа, чем требовалось, хотя на результате это не сказалось. Вроде как. По крайней мере, валяние в борщевике больше не напоминало о себе незадачливому пастушку Пирешке болью и некрасивыми пятнами.