Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу


Райх Кэти - Уже мертва Уже мертва
Мир литературы

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Техника

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Литературный портал Booksfinder.ru
Последние комментарии
Сергей2018-11-27
Не книга, а полная чушь! Хорошо, что чит
К книге
Lynxlynx2018-11-27
Читать такие книги полезно для расширени
К книге
Leonika2016-11-07
Есть аналоги и покрасивее...
К книге
Важник2018-11-27
Какое-то смутное ощущение после прочтени
К книге
Aida2018-11-27
Не книга, а полная чушь! Хорошо, что чит
К книге

Уже мертва - Райх Кэти - Страница 1


1
Изменить размер шрифта:

Кэтти Райх

Уже мертва

Посвящается Карлу и Марии Райх, самым добрым и щедрым людям

1

Собирая по кусочкам череп человека, погибшего во время взрыва цистерны с пропаном, я старалась не углубляться в раздумья о его судьбе. Прямо передо мной лежали две части черепной коробки. Третья часть, склеенная из мелких фрагментов, сохла в наполненной песком чаше из нержавеющей стали. Для установления личности человека костей вполне достаточно. Коронеру ничего другого и не требовалось.

Происходило это ближе к вечеру, в четверг, 2 июня 1994 года. Пока клей высыхал, я практически бездельничала. До события, перевернувшего мою жизнь, а впоследствии и коренным образом изменившего мое представление о границах человеческой извращенности, оставалось минут десять. Я с наслаждением любовалась рекой Святого Лаврентия. Восхитительный вид из окна – единственное преимущество моего тесного углового офиса. Когда смотрю на воду, особенно на медленное течение, я ощущаю прилив сил.

Мысли плавно переключились на предстоящий уик-энд. В нынешние выходные я планировала съездить в Квебек, хотя точно ничего еще не решила. За целый год постоянной работы в Монреале в качестве судебного антрополога провинции я так еще и не побывала в этом городе и потому с нетерпением ждала подходящего случая отправиться туда.

Я мечтала взглянуть на Авраамовы равнины, полакомиться мидиями и тонкими блинчиками, накупить безделушек у уличных торговцев. Одним словом, почувствовать себя настоящей туристкой и отдохнуть от дел. Мне просто необходимо было провести парочку дней вдали от скелетов, расчлененных тел или только что извлеченных из реки трупов.

Состроить грандиозные планы мне всегда было легко, гораздо сложнее все эти планы осуществить. В большинстве случаев от своих задумок приходится отказываться. Они играют в моей жизни роль своеобразного аварийного люка, которым никогда не пользуешься: я с головой погружена в работу, на все остальное мне не хватает ни времени, ни решительности.

О его присутствии я узнала раньше, чем услышала стук в дверь. Для человека столь грузного двигался он очень тихо, но я почувствовала запах выдержанного трубочного табака и сразу догадалась, кто ко мне пожаловал.

Пьер Ламанш возглавлял "Лаборатуар де медисин легаль" – Судебно-медицинскую лабораторию – на протяжении вот уже почти двух десятков лет. Ко мне в офис он всегда приходил исключительно по делу.

Меня охватило предчувствие чего-то неприятного.

Ламанш тихо стукнул в дверь костяшками пальцев.

– Темперанс?

Полная форма моего имени прекрасно рифмуется с Францией. Ламанш – единственный человек, который никогда не называл меня Темпе. Возможно, потому, что это слово казалось ему лишенным всякого смысла. Или потому что он никогда не бывал в Аризоне. Не знаю.

– Что? – ответила я машинально.

Направляясь в Монреаль впервые, я полагала, что говорю на французском довольно бегло. О том, что буду вынуждена общаться с квебекскими французами, я как-то не задумывалась.

– Мне только что позвонили.

Ламанш уставился на розовый листок бумаги, который держал в руке.

Создавалось впечатление, что в лице этого человека все вертикальное – и длинный прямой нос, и параллельные носу и ушам глубокие складки. Глядя на него, я непременно вспоминала о бассет-хаундах. Наверное, уже в молодости Ламанш выглядел старым. Я не знала, сколько ему лет.

– Двое рабочих из "Гидро-Квебека" нашли сегодня какие-то кости. – Ламанш осмотрел мое лицо изучающим взглядом – оно явно не выражало и намека на радость – и опять уставился в розовый листок. – Прошлым летом недалеко от этого места были обнаружены исторические захоронения, – продолжил он на правильном формальном французском. Ни разговорных сокращений, ни сленга, ни полицейского жаргона я от него не слышала ни разу. – Вы присутствовали на тех раскопках. Наверняка сегодняшняя находка тоже относится к разряду исторических. Я должен отправить кого-то на место ее обнаружения. Необходимо удостовериться, что она не имеет ничего общего со сферой деятельности коронера.

Ламанш поднял голову, вновь отрывая взгляд от своего розового листка, и из-за изменения угла падения на его лицо предвечернего света складки и борозды на нем как будто углубились. Он сделал попытку улыбнуться, и четыре из этих складок искривились.

– Полагаете, находка, о которой вы говорите, археологическая? – спросила я из чистого желания потянуть время.

Отправляться на осмотр места обнаружения человеческих останков в конце недели отнюдь не входило в мои планы. Перед поездкой, намеченной на уик-энд, я должна была успеть забрать из химчистки одежду, выстирать скопившееся грязное белье, купить закончившиеся лекарства, заправить машину и объяснить Винстону – работнику, следившему за нашим домом, – как ухаживать за моим котом.

Ламанш кивнул.

– О'кей, – пробормотала я, хотя совсем не считала, что все о'кей.

Он протянул мне листок.

– Распорядиться, чтобы вас отвезли туда на служебной машине?

Я посмотрела ему в глаза, старательно скрывая злость:

– Нет, спасибо. Доеду на своей.

Я прочла написанный на бумаге адрес. Место, куда мне предстояло отправиться, находилось недалеко от моего дома.

Ламанш удалился так же тихо, как и пришел. Он неизменно носил обувь на каучуковой подошве, его карманы всегда были пусты, так что ни шелест бумажек, ни бренчание ключей или монет не выдавали его присутствия. Он приближался подобно речному крокодилу – совершенно бесшумно. На некоторых из моих сотрудников это нагоняло страх.

Я уложила в рюкзак комплект спецодежды и резиновые сапоги, надеясь, что ни то ни другое не понадобится, взяла ноутбук, портфель и украшенную вышивкой сумку, напоминающую буфетную скатерть, – в тот сезон такие были в моде. Мне страстно хотелось верить, что я не появлюсь в офисе до понедельника, но в мысли настойчиво вклинивался голос интуиции. Он твердил, что мои надежды абсолютно напрасны.

* * *

Лето в Монреале похоже на танцовщицу румбы – всю в кружевах, ярких одеждах, с мелькающими перед взглядами зрителей обнаженными бедрами, с поблескивающей от пота кожей. Неуемное, пышное празднество, которое начинается в июне, а заканчивается в сентябре.

Этого времени года ждут с нетерпением, а встретив, смакуют каждую минутку. Летом монреальская жизнь перемещается на улицы. После долгой холодной зимы вновь открываются летние кафе, велосипедные дорожки заполняются велосипедистами и роллерами, один за другим следуют различные фестивали, тротуары от изобилия народа превращаются в некий людской водоворот.

Лето на реке Святого Лаврентия совсем не такое, как в Северной Каролине – штате, где я родилась и выросла. На моей родине отличить зиму от осени, весны или лета без календаря очень сложно.

Весеннее возрождение Севера произвело на меня гораздо более глубокое впечатление, чем суровость морозов. Оно помогло мне излечиться от тоски по дому, которой я страдала в течение долгих мрачных и холодных зимних месяцев.

Все эти мысли крутились в моей голове, когда я проезжала под мостом Жака Картье, сворачивала на запад, ехала мимо растянувшегося вдоль берега реки пивоваренного завода Молсона, мимо круглой башни комплекса "Радио Канада".

Я размышляла о судьбах людей, заключенных в тиски городской суеты, – об обитателях индустриального пчельника, наверняка, так же как и я, мечтающих об освобождении. Они представлялись мне взирающими сквозь темные прямоугольники очков на яркое солнце, погруженными в мечты о лодках, велосипедах и теннисных туфлях, смотрящими на часы, завороженными июнем.

Я опустила оконное стекло и включила радио.

Жерри Буле пел "Les Yeux du Соег". Я перевела: "Глаза сердца". В моем воображении невольно возник образ крепкого темноглазого человека с рассыпавшимися в художественном беспорядке кудрями. Человека, влюбленного в музыку. Буле умер в сорок четыре года.

×