Парадоксы Младшего Патриарха - Раткевич Элеонора Генриховна - Страница 52

– Не скажу, чтобы я об отце не тревожился, – сухо сказал Тхиа, – но… как бы тебе объяснить… отец мой был как раз таким человеком, каким ты прежде полагал меня. Пожалуй, еще и норовом потяжелее. Так что особой любви между нами не было.

Он замолчал ненадолго и подставил лицо ветру. Словно бы воспоминание о заносчивом и неласковом отце заставили ожить того ребенка, которым Тхиа давно уже не был, и потянуться щекой под мимолетную ласку призрачной ладони ветерка.

– Уважения между нами тоже не было, – продолжил Тхиа. – Ну, отцы и вовсе редко уважают сыновей… а мне его уважать… зелье мое, которым я тебе спину пользовал, помнишь? Вот и рассуди, о каком тут уважении речь. Слишком мы с ним разные были. Ладили плохо… а все же уживались. Пожалуй, нас связывало понятие должного… хоть и понимали мы его по-разному. Я делал то, что считал должным для сына, он – то, что считал должным для отца. Вот это нас и вправду объединяло. И крепко. Мы с ним не любили и не уважали друг друга – но понимали, как никто иной. С полуслова.

– Так в школу он тебе отослал, чтобы… – нерешительно начал я и замолк: слово “избавиться” никак не подобало, а другие слова на ум не шли.

– Чтобы прогнать с глаз долой? – подхватил Тхиа. – Нет, что ты! Избавиться от сына только оттого, что не любишь его… нет. Это недолжное поведение. Недостойное. Отец всегда поступал достойно, – на последнем слове Тхиа сделал едва заметный упор. – Нет, за школу я благодарить должен Шенно.

– Лиаха? – изумился я.

– Нет, адмирала… тогда он, конечно, адмиралом еще не был. Ну, и Кеану, конечно.

На сей раз улыбка Тхиа была непритворно радостной.

– Это ведь Лиах прямой, как нож. А братцы его, что старший, что младший, интриганы, каких поискать.

Тхиа улыбнулся еще шире.

– С Лиахом я в ту пору мало был знаком. Все больше издали восхищался. Сам понимаешь, было чем – особенно для мальчишки. А вот Кеану – дело другое. Мы тогда почасту бывали в столице, а Шенно так и вовсе сидели там безвылазно. И с Кеану я в ту пору сдружился крепко. Я виду не подавал, а он-то все равно заметил, что тяжко мне дома. Ну, и брата старшего уговорил помочь. Как же моему отцу да его не послушать! Большой вельможа в больших чинах, и честности отменной, – на слове “честность” Тхиа слегка фыркнул. – Так ведь честь хитрости не помеха. Он с отцом моим заговорил и на меня разговор навел нарочно. А дальше ему только слушать оставалось, каков я из себя есть. Вот он и послушал, и посетовал, что молодежь, дескать, нынче, много о себе понимает. И ценить не умеет. А вот близ его, Шенно, владений, Королевская школа размещается, так вот там уж… одним словом, там мне и таким, как я, самое место. И вести себя научат, и спесь мигом пособьют…

– Как будто она у тебя была, – ввернул я.

– Была-была, не сомневайся, – возразил Тхиа. – Хотя почему – была? И сейчас есть.

На такой наглый поклеп я не нашелся, что и сказать.

– Одним словом, туда мне только и дорога. Я слушаю, аж рот открыл, и понять не могу, к чему все клонится – а тут Шенно ко мне полуобернулся и этак вот подмигнул незаметно… да я в пляс был готов пуститься! Назавтра же меня в школу и снарядили. Не со зла, ты не думай. Отец полагал, что так для меня будет лучше.

– И ведь не ошибся, – полувопросительно заметил я.

– Ну еще бы, – кивнул Тхиа. – Тем более что и тут я под надзором одного из Шенно.

– На клумбу не пущу, – напомнил я.

Тхиа фыркнул.

– Ты потому меня и взял с собой? – спросил я, помолчав.

Тхиа возмущенно мотнул головой.

– Думаешь, я боюсь, что меня из школы силком возьмут? Нет. Для вступления в права наследства мне лично присутствовать не обязательно. Да и для управления им – тоже. А напутствовать меня перед смертью… нет, для этого отец бы меня вызывать не стал. Человек он тяжелый и притом совершенно не лицемерный. Пойми же, нас связывало только должное. Он справлялся обо мне, я – о нем. Поздравления я ему посылал ко дню рождения и всякое такое. Большее было бы ложью, а ложь он бы мигом учуял – и оскорбился. Нет, будь уверен, мы с ним в таких делах преотлично друг друга понимали. А вот этого вызова я не понимаю. Настолько, что не уверен, отец ли меня вызвал.

Тхиа прерывисто вздохнул и вновь взял в руки поводья.

– А еще я не уверен, что застану его в живых. Видишь ли, я последнее письмо от него дней десять тому назад получил – и в письме прямо сказано, что он здоров… а лгать, чтобы успокоить меня, он бы не стал.

Я прикусил губу. Теперь я понимал, от кого Тхиа унаследовал свою чудовищную прямоту – да, пожалуй, и язвительность.

– Не с чего ему так скоропостижно помирать, – ровным голосом заключил Тхиа. – Вот я и боюсь, что дело неладно. Скверный у этого дела запашок… и я не хотел бы отправляться разузнавать что да как в одиночку. Могу ведь и не справиться. Знал бы ты, как я рад, что ты согласился поехать со мной. Конечно, если ты раздумаешь…

– Дурак! – свирепо отрезал я. – Ничего я не раздумаю. А будешь мне еще такие глупости говорить – точно на клумбу не пущу.

Долгое время мы ехали молча. Навряд ли Тхиа собирался вдаваться со мной в откровенности – но, когда он выговорился, на душе у него явно полегчало… да настолько, что он даже шуточками сыпать перестал. Просто ехал рядом со мной, думал о чем-то – а может, и ни о чем. Скорей всего, ни о чем – потому что и мои мысли успокоились. Рядом с человеком, погруженным в тягостное раздумье, поневоле ощущаешь себя несвободно – а мне рядом с Тхиа было легко. Легкий человек Майон Тхиа, несмотря ни на что. Даже привычно угрюмый Нену рядом с ним если и не по облакам ходит, так по крайности будто теряет незримые кандалы.

Вот эту самую легкость я и помянул на привале. И не то, чтобы намеренно… просто смолчать не сумел.

Нет, но кто меня, дурака, за язык тянул?!

Ночь была теплой, но костер мы разожгли. Я принялся возиться со стряпней – готовить я все ж таки умею лучше Тхиа – а он, стреножив коней, умчался поискать побольше хвороста про запас. И притащил преогромную охапку. Силой Тхиа не обижен… ну еще бы – после стольких-то лет занятий в Королевской Школе… но набравшись сил, он не отяжелел ни в едином движении. Да, ни один боец не утратил бы упругости шага под тяжестью вязанки, пусть даже эта тяжесть и превышает собственный его вес… но Тхиа шел походкой не столько даже упругой, сколько легкой, как пляска.

– Странно получается, – пробормотал я, когда Тхиа свалил свою ношу возле костра. – При такой-то тяжелой жизни… откуда в тебе столько легкости?

– Как раз от нее, – ухмыльнулся Тхиа, усаживаясь поудобнее. – И вовсе не странно. Ты ведь тренировался с утяжелением. Поначалу – невподъем. Потом привыкаешь. Вроде и забываешь даже… а потом как снимешь свинцовые накладки – ну до того легко! Рука сама в удар так и летит – разве нет?

Да, Тхиа. Тысячу раз – да. Точнехонько перед тем, как твоя улыбка разлетелась под моим кулаком в кровавые брызги, я и снял накладки. Даже на место их положить не успел… наземь бросил, и все.

– Это верно, что сама, – вздохнул я. – Нипочем не забуду. Только-только ты на волю вырвался – и тут же на меня налетел. Повезло тебе, нечего сказать.

– Брось, – возразил Тхиа. – Если хочешь знать, мне действительно повезло. Ты меня просто спас.

Я что, ослышался? Или спятил? Тхиа никогда не лжет… а сейчас он не просто правдив, он искренен… но ведь не мог же он сказать то, что я услышал!

– Балда ты все-таки, – изрек Тхиа, вдоволь наглядевшись на мою одурелую рожу. – Ты себя тогда убийцей честил… хотя и недоубил меня, позволь тебе напомнить. А ведь я мог о себе тогда это сказать с большим правом. Вовремя Шенно меня к вам наладили. Иногда мне кажется, что еще немного, и я стал бы убивать людей только для того, чтобы мне хоть кто-то перед смертью в морду плюнул.

– Почему? – едва смог вымолвить я.

– А потому, что чувство должного – это… должное чувство, я согласен, и без него никак нельзя… но у меня-то и других хватало – а в ответ я получал все то же чувство должного, и только. В ответ на любовь, на злость, на обиду, на сострадание. На все. Даже и от слуг, которых я спасал от наказаний, лечил и все прочее… ненавидеть им меня было не за что, пожалеть они меня не догадывались, а любить – боялись. Хороший, дескать, мальчик Тхиа… покуда не вырастет. Так что я, кроме Кеану, живых людей, почитай что, и не видел. Меня никто не любил и не презирал. Никто не хотел хлопнуть меня по спине… или хотя бы вырвать мне кишки. Мне никто не был рад и мною никто не тяготился. Это как быть мертвым заживо… и даже убить тебя никто не хочет.