Книга духов - Риз Джеймс - Страница 125

Выбора у меня не было, это мне ясно дали понять. Я проглотила кусочек, другой, третий этого плотного, маслянистого и чересчур роскошного кушанья. Конечно, Гораций пишет о том, как высоко ценили римляне этот, по их мнению, деликатес, однако те же люди скармливали христиан диким зверям. Опасное занятие – подражать римским нравам… Гораций и прочие римские ужасы возвращают мои мысли к нижнему этажу странного колизея, где я находилась, и к чудному приспособлению, упомянутому выше.

Пока мы сидели за трапезой (мы с Пятиубивцем ели, а Сладкая Мари пыхтела трубкой и ковырялась грязными пальцами в своем фламинго), трое поваров взялись за наведение порядка, то есть за очистку стола. Расколотые панцири черепах, их ножки и внутренности, рыбьи головы, отвергнутая Сладкой Мари порция – все, при помощи ножей, рук, темных от крови щеток, было сметено на пол. Принесли метлу из водорослей и загнали эту массу в дыру, через которую я перешагнула прежде. Снизу послышались отчаянный стук и возня. Не иначе, как там содержались кабаны или другие плотоядные животные.

Через бамбуковую решетку тянулись щетинистые рыла. Решетка была закрыта на задвижку, хотя и хлипкую, и я стала уговаривать себя, что кабаны не прорвутся наверх. А если прорвутся? Они как будто отчаянно карабкались друг другу на спины… Мне было очень тревожно, но стало еще хуже, когда Сладкая Мари поднялась с места, подхватила свои волосы и подошла ближе. Она наступила каблуком на решетку, раздался хруст зубов. Потом визг. Наконец кабаны отступили. Сквозь щели пола было видно, как внизу мелькали тени. И снова тишина – более жуткая, чем любые звуки.

Сладкая Мари взяла со стола тушку фламинго, перекинула через плечо, прошаркала к стене и пристроила фламинго на своеобразную виселицу, а именно крюк для волос, в соседстве с еще двумя, с которых свисали две другие птицы – шеи вывернуты, тусклые перья запятнаны кровью.

Когда Сладкая Мари снялась с места, ее примеру последовали двое поваров; они выскользнули из вигвама, оставив третьего, который нам прислуживал и казался… целым. На которого она набросилась.

Он не слышал, как она подобралась, и, прежде чем начал в отчаянных словах, противоречащих недвижным, как маска, чертам, умолять о милости, ведьма схватила мясницкий нож. Кровавое лезвие, к которому прилипли осколки костей и блестящая чешуя, напоминало изделие ювелира. Была ли она недовольна поваром, чем-то, что он сделал или чего не сделал? Напоминаю, поведение Сладкой Мари не подчинялось ни разуму, ни каким бы то ни было закономерностям. Оно и понятно, ибо дальше она сделала вот что:

Упав на колени (со стуком, вновь расшевелившим кабанов), она обвилась, как удав, вокруг одной ноги повара, а вторую принялась рубить, рубить, рубить.

Я застыла в ужасе. Пятиубивец отвел взгляд и опустил веки, выдавая тем самым свое волнение.

Первые три пальца отлетели разом, остальные два Сладкая Мари отсекла поодиночке. Еще взмах ножа, и на пол шлепнулся квадратный кусок икры. Сладкая Мари потянулась за пальцами и мясом и весело, со смехом, кинула их сквозь решетку кабанам. Марон держался как мог, до крови прикусив губу; кричал не он, кричала Сладкая Мари. Она выкрикивала какое-то приказание тем, кто находился во дворе. Вскоре в дом вошел человек, единственной рукой прижимавший к груди предмет, который, очевидно, требовала ведьма, – корзину.

Из этой корзины Сладкая Мари вынула ожерелье из волчьей стопы[133] и набросила на плачущего марона, чтобы остановить истечение жизни; однако средство подействовало не сразу, и кабаны потянули языки к решетке, слизывая бегущую кровь. Сладкая Мари прижгла рану головешкой. Тут повар наконец вскрикнул, да так, что я заткнула уши. Служитель, принесший корзину, вставил ему между зубов палку, чтобы он молчал. Из лифа Сладкая Мари извлекла зеленоватый корень, пожевала его и выплюнула на покалеченную ногу. Наконец она перевязала ногу зелеными листьями и сосновой корой. Хромая и опираясь с силой на своего однорукого товарища, индеец покинул вигвам. Пока он не скрылся, Сладкая Мари бросала ему в спину насмешки; потом она неспешно вернулась за стол, волоча свою косу по окровавленному полу.

…Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я сказала:

– Селия… Что насчет Селии? Что насчет… Цветочного Лица?

Ничего.

– Сладкая Мари, – взмолилась я, – где она?

– Далеко, – отозвалась она так небрежно, что я вскочила на ноги, а обрубок, на котором я сидела, закачался.

Я смотрела сверху вниз на улыбавшуюся сестру.

– Садись, ведьма, – она.

Глаза Пятиубивца – холодные, как камни в ручье, – повторили приказ, и я села. И стала ждать, пока Сладкая Мари до меня снизойдет.

– Да, далеко, но Сладкая Мари найдет ее для тебя… Со временем. На это может понадобиться время. Но Сладкая Мари честно ведет дела, она найдет для тебя твою… твою потерянную любовь.

Тут она засмеялась, и я удостоверилась: это была сама воплощенная жестокость.

Сладкая Мари не глядела на календарь и не слушала тиканья часов, однако она была Хозяйка Времени. Позвольте объяснить…

Я и сама не могу подсчитать точно, сколько дней оставалась на Зеркальном озере; дни, проведенные в неволе, легко выпадают из памяти, потому что слишком большой ценой дается их счет. (Никто не говорил, что мне не разрешено покинуть Зеркальное озеро, но я в этом не сомневалась.) Часы складывались в дни, дни в недели, недели в месяцы. Мы находились на юге, солнце было по-прежнему в силе, стояла теплая погода, времена года менялись плавно, едва заметно. Дни сливались воедино. За временем было не уследить.

Всеобщее молчание на Зеркальном озере я объясняла кровавыми деяниями Сладкой Мари, ее измывательством над подчиненными, из которых ни один не осмеливался заговорить со мной или даже встретиться взглядом. Если я заговаривала с кем-нибудь, он затихал и глядел поверх моего плеча, пока я не замолкала. Иные даже скрючивались в привычной позе и дрожали, а когда я их отпускала, бросались бежать. Пятиубивец, тот ронял иногда слова, но очень скупо; чуть разговорчивей он становился, когда меня вместе с ним отпускали с острова.