Книга духов - Риз Джеймс - Страница 60

Панфило де Нарваэс, высадившийся в бухте Эспириту-Санто, подступил со своим отрядом к селениям племени тимукуа, требуя от них дани и повиновения. Спустя полгода разбитые конкистадоры отступили обратно к проливу, спасаясь бегством в наспех сколоченных суденышках – щели в днищах заделывали волокнами пальметто, паруса стачали из кусков одежды, оснастку изготовили из шкур и грив съеденных ими же лошадей.

Один из подручных Нарваэса – Кабеса де Вака – вернулся домой с рассказами о флоридских дикарях, о тамошних песчаных пустынях, о змеях… Эту землю он проклинал как несчастливую, которую лучше оставить в покое, однако в то же самое время замышлял грабительский поход на нее, выискивая для этого покровителей. Бедный, бедный Кабеса. Титул adelantando[69] достался не ему.

Эрнандо де Сото, покоривший инков в Мексике, в 1539 году отплыл из Гаваны с отрядом из шестисот человек, размещенных на девяти кораблях.

Де Сото исследовал Западную Флориду, собрав множество жемчуга, однако интересовало его главным образом золото. Утолить жажду могло только оно. Его подчиненные пытали индейцев в уверенности, что у тех развяжутся языки и они укажут им путь к грудам золота, укрытого в тайниках среди холмов в глубине полуострова. В 1542 году де Сото подкосила лихорадка.

Затем явился священник – Луис Кансер де Барбастро, который принес себя в жертву племени токобага. И Тристан де Луна, искавший вместе с де Сото «Семь золотых городов Сиболы». Его отряд из пятисот человек, вскоре взбунтовавшийся, прибыл с Кубы и застал племя куса пораженным чумой. Индейцев заразили прежде побывавшие там испанцы.

К середине шестнадцатого столетия испанцы, тщетно перерыв Флориду, отчаялись и капитулировали, оставив индейцев в покое.

Передышка оказалась недолгой. В 1562 году интерес испанцев к Флориде вновь оживился, поскольку Гавану наводнили слухи о том, что французы дерзнули проникнуть в глубь полуострова по реке Мэй – испанской Сан-Хуан, а нашей Сент-Джон.

Благодаря неожиданной доброте окружающих и щедрой оплате мы с Селией благополучно попали на ту самую реку Сент-Джон, за которую испанцы и французы вели войну на протяжении двух с половиной веков. На борту небольшого пакетбота, нанятого нами в Фернандине, мы преспокойно плыли вверх по течению, и расспросами нас никто не донимал. Мы вновь разыгрывали роли Плантатора и Слепой Наложницы – на сей раз с полным успехом.

Мы плыли по реке в сумерках, и наше судно имело такую низкую осадку, что нежившиеся на покатом берегу крокодилы поглядывали на нас сверху вниз. Мне никогда не забыть, как я впервые увидела их глаза, сверкавшие сернисто-оранжевым огнем в отблесках от ярко пылавших сосновых чурбанов, которые, источая смолу, горели в стальной жаровне на крыше рулевой рубки. Ящеры, при нашем приближении собиравшиеся в кучу, соскальзывали в черную воду и, подплывая вплотную, шаркали своими чешуйчатыми телами о корпус нашего судна.

Серебром отливали кипарисы и верхушки лавров, серебристыми были и всплывавшие вокруг нас водяные лилии. Сквозь тростник с треском пробирались четвероногие твари. Птицы разлетались по сторонам, испуганные нашим огнем. Все было погружено в неестественно глубокое безмолвие.

Мы с облегчением высадились в Кауфорде, где наш кормчий, согласно предварительной договоренности, подгреб с помощью шеста к берегу. Кауфордом (то есть Коровьим бродом) это местечко называлось потому, что здесь, на мелководье, реку коровы могли переходить вброд. Американцы, разумеется, опозорили его, переименовав в Джексонвилл – в честь вояки, восседающего ныне в Вашингтоне.

Из Кауфорда мы перебрались на наемной повозке на берега Черной протоки. Она была судоходна на протяжении нескольких миль, однако, не имея собственной лодки, мы решили (посовещавшись не без кое-каких препирательств; у каждой из нас были свои опасения) переночевать в старом блокгаузе. Стены его обветшали, но крыша была надежной. Всю постройку заполонили вьющиеся растения, и сквозь зеленую завесу внутрь комнат, неказистых и лишенных мебели, лунный свет не проникал. Там, где было немного посветлее (никаких ламп у нас с собой, конечно, не было), мы с Селией расположились на кучке наскоро собранного мха. В тишине слышался шелест змей, шорохи насекомых. Страх и усталость, смешанные вместе, позволили нам с Селией уснуть, сидя плечом к плечу, прислонившись спинами к прохладной стене из ракушечного известняка.

Меня разбудил необычный перестук. Извлеченный из карьера известняк и деревянные переборки вокруг меня, казалось, вздрагивали. Солнце стояло еще невысоко, час был ранний. Перестук, приближаясь, становился все слышнее, пока наконец я не разобрала, что это… стук копыт.

Волы. И неуклюжая колымага с колесами в человеческий рост. Вровень со мной.

Нам ничего не оставалось, как опрометью выскочить наружу навстречу транспорту. Мы так спешили, что при нашем внезапном появлении из-за кустов ошеломленный возчик испуганно взмахнул кнутом, а другой рукой начал шарить под сиденьем в поисках более надежного орудия защиты.

– Нет-нет, не надо, – выпалила я. – Мы вам не враги.

Я указала пальцем на Селию и на себя, а потом на возчика.

Тот немного успокоился, и я быстренько наплела ему историю об иностранце и его приятельнице – вернее, служанке, которые ночью сбились с пути. Служанка нездорова, плохо видит, и чужеземец вывез ее из Средней Флориды в поисках Сент-Огастина, где можно получить un medecin[70] .

– Скажите, ради бога, – взмолилась я, – это где-то недалеко?

– Забирайтесь сюда. – Возчик, не дослушав, кивком показал на дно повозки, где валялись недавно выкорчеванные пни с торчавшими в разные стороны корнями; они походили на выдернутые гнилые зубы. – Я-то поначалу принял вас за шайку краснокожих – выскочили, думаю, из леса, томагавками машут. Честно признаться, струхнул.

Он с облегчением рассмеялся. Ясно было, что подробности наших напастей интересовали его мало. В отличие от других он и на плату не намекал.

Селия призвала меня не болтать лишнего, легонько толкнув локтем, и я, прикусив язык, помогла ей взобраться на задок повозки, а потом уселась с ней рядышком. Вскорости, однако, придвинулась ближе к возчику, который не прочь был от скуки покалякать. К несчастью, выражений он особенно не выбирал, шевыряя крепкие словечки через плечо, будто мусорную шелуху. (О Селии он отзывался так, будто ее самой здесь и не было.) Скоро я свела свою речь к односложным поддакиваниям или росто пожимала плечами, чем сильно разочаровала нашего возчика, надеявшегося на хорошее общество. И с Селией я больше не решалась заговаривать, так что путешествие наше навстречу разгоравшемуся дню проходило в полном молчании.