Книга духов - Риз Джеймс - Страница 62

Позже примерно то же число спасшихся французов выкарабкиваются на берег упомянутого залива. И эту партию – Рибо в том числе – постигает аналогичная участь. В целом около двух сотен голов падает на песок этого залива, который испанцы назовут Matanzas – Резня.

На тот самый песок, на который рухнула и я.

Спустя два года ненавистник испанцев – наемник Доминик де Гурж – командируется Катериной де Медичи, поклявшейся отомстить испанскому королю (презираемому ею зятю). Де Гурж высаживается на северо-восточном берегу полуострова с сотней аркебузиров и восемью матросами. Он вступает в союз с индейцами, пострадавшими от испанцев, и вскоре форт Сан-Матео превращается в руины. Над умерщвленными испанцами вывешивается надпись: МЫ ПОСТУПАЕМ ТАК НЕ С ИСПАНЦАМИ, А С ПРЕДАТЕЛЯМИ, РАЗБОЙНИКАМИ И УБИЙЦАМИ. Отомщенные французы отплывают обратно, оставив своих индейских союзников на милость испанцев в Сент-Огастине, где Менендес почитался основателем города.

Со временем правители Испании и Франции даруют друг другу искомое взаимное прощение. Таковы, наверное, правила у завоевателей… Но у мертвецов есть свои правила, и французам, павшим от вероломных мечей, слишком хорошо известно, что такое время, и ничего не известно о прощении. Их нетленные души томились на окровавленном берегу двести пятьдесят с лишним лет. Настолько истощена была их жизненная сила и настолько велика сила смерти, что я – оказавшись вблизи – лишилась чувств, будучи на грани небытия.

На этих овеянных смертью дюнах мы провели ночь. Расстроенная Селия посчитала мертвой меня – признаков кровообращения во мне не наблюдалось, дыхание остановилось. Грудь моя, по ее уверениям, совершенно не вздымалась. Однако всю ночь она пролежала рядом со мной, свернувшись в клубочек. Если это и было утешением, то слабым. Услышав это, я начала ломать себе голову. Узнала ли она, что?.. Увидела ли?.. Какие мои тайны выявились в мертвенном оцепенении?

Но нет. Селия сказала только, что плакала от отчаяния. И как же была ошеломлена, когда на рассвете глаза мои раскрылись и, как она клялась, зрачки медленно, очень медленно приняли свою обычную форму.

Оправилась я не сразу, но за эти несколько дней мы добрались до Сент-Огастина. Завидев рыбака в лодке, Селия ему призывно помахала. Рассказать подробнее ни о чем не могу. Вновь повстречавшись с множеством неуспокоенных мертвецов, я лишилась сознания и впала в изнеможение куда более сильное, чем испытанное мной в Ричмонде… Да, все, на что я способна – оправдываясь своей болезненной чувствительностью, – это признать: после той первой матансасской интерлюдии во мне забрезжило, только забрезжило понимание того, что мне известно теперь определенно.

Из полного набора ведьминых свойств я обладаю наиболее диковинным – я породнена со смертью.

Каким образом я спозналась с покойниками? Когда, от кого усвоила язык, на котором они говорят? Может статься, от суккуба – Мадлен, чья речь… нет, разве это назовешь речью… исходила из глотки, из которой она вырвала язык? Из дополнительного отверстия в горле толчками вырывались разумные фразы и сгустки крови, хотя девические губы и не шевелились. Тогда от отца Луи? Священника-инкуба, ее любовника? Или же это родство – врожденное сходство, унаследованное иными сестрами, талант, близкий гаданию на магическом кристалле, дару предвидения и тому подобное? Не могу сказать. Не знаю.

Достаточно одного: я каким-то образом породнена с неупокоенными мертвецами. Если я – фитилек, то они – воск, меня окружающий; их мертвенное давление служит мне топливом, заставляет гореть.

И хотя я это уже уяснила, оставались вопросы: как, как, как устроить свою жизнь среди моих усопших хранителей? Среди ангелов наоборот, витающих к югу от города, над матансасскими дюнами, среди ангелов, одаривших меня… ну, энергией, наверное… соразмерной с ужасом, владевшим ими в последние минуты жизни и не покинувшим их до сих пор, ибо воистину, исцелившись, я ощутила в себе перемену. Я стала сильнее – да, это так.

Очнулась я в жаркой комнате с белыми стенами. Лежала я ничком и с облегчением увидела, что одежда на мне, грязная от многодневного пешего путешествия. Как я сюда попала – не имела понятия. Вода. Вспомнилась вода, отплытие из матансасского залива. Затем – полный провал в памяти.

…Пансион, в северо-западной части города.

Селия сняла две комнаты, занимавшие весь второй этаж. На нижнем этаже жила владелица – свободная женщина, которая продавала мыло через дверь дома ее законной собственности. Это была односкатная деревянная постройка. Наши комнаты выходили на балкончик, глядевший на мощеную улочку – довольно тихую, когда не горланили порой матросы и не громыхали проезжавшие мимо телеги.

Теперь мы могли бросить взгляд в прошлое. Мы читали – нет, дотошно изучали газеты, полученные с севера, вплоть до Нью-Йорка. Нигде о нас не упоминалось ни словом. Никаких объявлений о розыске. Эта новость, конечно же, радовала. Но приходилось постоянно отгонять от себя мысли о том, что нас могут выследить, подвергнуть унижениям, наказанию плетьми или чему-то худшему. По американским законам, за совершенное преступление мне полагалась смертная казнь. Что касается Селии, то мне трудно сказать, о чем она думала. Заговаривала об этом она только под давлением, и я старалась ее не принуждать.

Скоро наши финансы истощились. Селия взялась помогать нашей престарелой хозяйке изготавливать и продавать мыло, однако это добавляло в наш кошелек сущие гроши. Пора было мне приступить к делу и заняться тем, чем обязан заниматься мужчина.

Испанцы оставили после себя путаную систему отвода земельных участков, разбираться в которой американским поселенцам во Флориде было довольно сложно. Сент-Огастин – столица Восточной Флориды – исключения не составлял.

Теоретически землю можно было приобрести на следующих условиях: за наличные – кто придет первым; минимальной покупкой четвертой части участка (сто шестьдесят акров) по цене в один доллар и двадцать пять центов за акр. С помощью ростовщиков, перекупщиков и осведомителей, охотно посвящавших меня в тонкости кредита, я подыскивала для нас участок поменьше, клочок пахотной земли. Трудность состояла не столько в том, чтобы собрать нужные средства, сколько в том, чтобы выбрать что-то подходящее.