Книга духов - Риз Джеймс - Страница 71

Пела только тогда, когда знала, что ее не услышат. Ни разу не заговаривала о прошлом, не вспоминала о потерянных близких. И вот теперь она стоит передо мной в слезах, дрожа всем телом. В ней и в самом деле что-то переменилось, хотя я все еще не догадывалась, что причастна к этому я. Но вскоре все стало ясно.

Говоря, что чан с горячей водой ждет меня внизу, а ужин стоит на столе, Селия придвинулась ко мне вплотную. Со времен Норфолка она еще не оказывалась так близко от меня. И сделала это она намеренно – чтобы меня коснуться. Притронуться к руке. Я отступила назад. Она устремилась ко мне. Упала мне на грудь и прильнула поцелуем к моим губам. Открыв глаза, я увидела в ее глазах истину – и поняла, что на сей раз никакого обмана нет. Мне стало плохо при мысли о том, что я наделала.

Зелья и куклы, чары и заклинания… Чего бы я ни пробовала – все без толку. О, но теперь я перестала быть той ведьмой, какой была. Свидание с матансасскими мертвецами влило в меня… другое. И связь со смертью придала внезапную, мощную силу Ремеслу, которому я служила.

Я едва опомнилась от нашего поцелуя. Попыталась, во всяком случае. И позволила Селии позвать Эразма Фута, уступила ее настойчивым просьбам. Доктором он, конечно, не был, прогноз дал туманный, предписал сон. Вручил какие-то снотворные таблетки и порошки. И я уснула, проспала до глубокой ночи и очнулась, заслышав знакомые шаги снаружи на галерее. В лунном свете увидела, как медленно начала поворачиваться дверная ручка из резного ограненного стекла. Грани круглой ручки отбрасывали цветные блики, словно это был калейдоскоп.

Помедлив, Селия вновь взялась за ручку, и цветные отблески заплясали по всей моей комнате. Она не постучала, но так и не отошла от двери. Наутро, распахнув дверь, я увидела, что она скрючившись спит на полу, с засохшими потеками слез на щеках.

Я ни о чем не стала ее расспрашивать. А она сказала только, что забеспокоилась ночью, как мое самочувствие, и пошла посмотреть. «Ничего больше», – добавила она.

К стыду своему, сознаюсь: никаких мер предосторожности я не предприняла. То есть оставила дверь незапертой. И боролась со сном, ожидая повторения вчерашней сцены. Так оно и случилось.

Снова: ее шаги. Снова: поворачивание дверной ручки, обсыпанной алмазной крошкой. И… и вот она стоит здесь, в десяти шагах от моей постели.

Ее ночная сорочка расстегнута, кружева свободно лежат на груди.

Я притворилась, что крепко сплю, однако раздвинула сетчатый полог, висевший над кроватью, и, посторонившись, расправила простыни для большего удобства моей компаньонки.

Десять шагов. Девять, восемь, семь…

Мало сведущая в любви и еще менее – в похоти, я здорово набила руку в разных увертках.

И потому, следуя намеченному плану (о да, знаю: стыд мне и позор!), я туго стянула груди под рубашкой и наполовину приспустила штаны, которые расстегивались спереди. Я должна предстать перед Селией мужчиной, каким она меня считала. О, но как жестоко я заблуждалась – не менее жестоко, чем вводила в заблуждение Селию, ибо я упустила из виду… процесс наслаждения.

Поймите, с Ромео, любовником Себастьяны, сексуальный акт был внезапным – восхитительным, но слишком неожиданным, чтобы восстановить в памяти его подробности; к тому же мне не нужно было тогда прятать себя. Не маскировалась я и с Арлезианкой. Что касается инкуба и суккуба – отца Луи и Мадлен, то они разбавили мою страсть ужасом. Более того, нельзя любить призрак секса – ледяной холод совокупления исключает страсть, ты просто используешь партнера, или он использует тебя. Таким образом, после вычитания моих немногих партнеров сумма сводится к единице. И эта единица – та, кого я еще не упоминала: Перонетта Годильон. Племянница матери настоятельницы монастырской школы. Девочка, наделенная дьявольскими способностями (воистину так), чуть не навлекшая на меня гибель. Однажды ночью, в грозу, она, ссылаясь на испуг, проскользнула ко мне в постель, и… и я уступила инстинкту, сделала с ней то, что, как я видела, делают на кладбище собаки. Ничего другого о фрикциях я не знала. И, однако, я вошла в нее, с помощью члена до крови прорвала ей девственную плеву. Перонетта стала моей, да.

По невинности – разве повинен в чем-то инстинкт? – я обесчестила Перонетту. Возможно, даже погубила ее. Вместе с девственностью она утратила шанс составить выгодную партию, выйти замуж за человека с титулом или за владельца земельных угодий; теперь же муж ей светил столь же неполноценный, что и она, – бедняк, неудачник, уродливый ремесленник. И вот Перонетта предала меня, объявила всем и каждому, что я ее соблазнила и надругалась над ней при содействии дьявола. Она раззвонила всем о моей двуполости, уверяла, что только служанка Сатаны могла породить подобное существо, говорила, что… Enfin, она – кого я, вопреки всякому рассудку, так любила – способствовала скорейшему суду надо мной, признанию меня преступницей по обвинению сестры Клер. Признана виновной? Да, и без всяких проволочек. Что до Перонетты, то она бежала из С***, унося с собой только свою совесть, черную как деготь… Я часто задумывалась, где она.

Итак, дабы предотвратить распознание Селией моей истинной природы, как распознала ее Перонетта (достаточно было тронуть мои спеленатые груди или нащупать пальцем девическую щель за мошонкой), я… я связала ей руки. Да, Селия лежала подо мной, а я, высвобождая набухший член в борьбе с непослушными пуговицами штанов, в панике прижала ее руки к плотному, набитому мхом матрацу. Наклонилась, чтобы ее поцеловать, и получила ответный поцелуй. Охваченная бурей нахлынувших чувств, я была близка к помешательству. Хотела высвободить себе руки, но побоялась, что Селия начнет блуждать своими. Подумала – нет, я вообще ни о чем не думала. Только действовала – и с помощью тюлевых занавесок, предохранявших нас от москитов, туго привязала Селию за запястья к столбикам кровати.

И тут Селия подала голос, меня потрясший, – он до сих пор стоит у меня в ушах. Она не то захныкала, не то заскулила, словно животное, угодившее в капкан, но потом – когда я ее целовала, когда обнажала ее тело, забирая себе то, к чему так долго стремилась, восторгаясь ее темными и розовыми переливами, – я услышала, как в ее голосе что-то изменилось. Это была песня радости, все более и более нараставшей, пока я… покрывала самку. О да, я покрывала самку… Зверь, обезумевший от жажды, я вылакала подставленное корыто до дна. И только потом развязала ей руки.