Книга духов - Риз Джеймс - Страница 85

– Вы на него накричите?

Герцогиня уронила веер.

– Нет, душечка. – Вздох. Улыбка. – Тебе еще многому нужно научиться, так ведь?.. Кричать незачем; просто… просто, если я понадоблюсь, разыщи меня. Понятно?

Я не поняла, однако кивнула.

– Все, тс-с, – заключила Герцогиня, хотя я не произнесла ни слова. – Сбор денег сейчас вторая по трудности работа в этой гостиной. Иди собирай… Ноги в руки – и вперед!

Я собрала доллар и семьдесят пять центов. Мне повезло застать Фанни и Джен на коленях у братьев. Бертис, которого я обложила данью за требование поцелуя у Лил Осы, попытался отделаться пятипенсовиком, но, отвернувшись от него, я обнаружила у себя за спиной Герцогиню. Она ухватила Бертиса за ухо (жест этот, как ни странно, выглядел сладострастным). Пробормотав что-то вроде извинения, клиент выложил требуемую сумму. Только после этого ему было позволено продолжить свои неуклюжие ухаживания.

Мне было не по себе, ведь Бертис служил всего лишь помощником печатника и не имел других источников дохода, кроме своих десяти замызганных пальцев. Он и так уже платил пять долларов за возможность повидать возлюбленную, и я сомневалась, что он зарабатывает за неделю хотя бы десять. Едва ли он мог себе позволить поборы сверх платы за любовь, но они были обязательным, неизбежным условием игры, за которую он заплатил бы любую, непосильную для себя цену.

Что до Лил Осы, то она припрячет свои пять долларов, присоединив их к…

Enfin, позвольте мне подсчитать ее доходы.

В день один, нет, два визита (алчность Лил Осы уступала только ее сластолюбию), и таких дней в неделе, скажем, пять. В неделю выходит долларов пятьдесят. Вычтем отсюда долю Герцогини – двенадцать долларов за крышу и стол (сами свидания не приносили Герцогине прибыли), и вот… достаточно сказать, что ведьма в Киприан-хаусе могла при желании иметь неплохой доход: в год полторы или две тысячи долларов.

Теперь, наш Бертис за свои пять долларов мог получить… Стоп. Почему бы не вернуться к рассказу о моем первом вечере в Киприан-хаусе, чтобы дать представление о многих других вечерах, за ним последовавших?

Лишь только часы пробили восемь, все, как бильярдные шары по лузам, раскатились по своим комнатам. Следом направились и мы с Адалин.

Сначала мы потихоньку спустились в кухню, а оттуда поднялись на второй этаж. Здесь находились две пары комнат, первая выходила окнами на Леонард-стрит, вторая располагалась сзади. Со всеми четырьмя комнатами граничил коридор, проходивший по бокам и в задней части дома. Окон не было, тьму разгоняли канделябры с газовыми лампами. Адалин повела меня к фонарю, который мы зажгли и взяли с собой, и все же я споткнулась о мягкую скамью, над которой имелось два глазка – маска. На внутренней стене в этом месте была нарисована настоящая маска, в роскошном венецианском стиле. Адалин жестом предложила мне сесть. И я глядела на нее, пока она не взяла мою голову в руки и буквально не приставила к маске. За ней были комнаты Лил Осы и Бертиса, в костюме Адама.

– Посмотри, какой у печатника бесенок, – шепнула Адалин.

Отступив от стены, я увидела, что она тоже наблюдает, через глазки, расположенные выше и ничем не украшенные. Для этого ей пришлось встать на пуф со стеганой обивкой.

Махнув рукой на стыд, я вернулась к зрелищу.

«Бесенок» Бертиса походил на морковку, торчавшую из пучка волос. Волосы же можно было сравнить с наструганным имбирем, и цветом они не отличались от прочих волос на теле – не только на голове, но и под мышками, на ногах, груди, спине, где они щетинились, как у поросенка.

Не иначе, как Бертис и был занудным поросенком, потому что, когда он подступился к Лил Осе, она махнула рукой, обернувшись на стену. Я отпрянула назад.

– Она нас видела!

– А как же. Но тихо, а то он услышит.

Я заняла прежнюю позицию.

Что касается позиции Бертиса, то он… Он, как корабль, сделал разворот и стоял, во всей красе демонстрируя свой… руль, поскольку страстно стремился в порт. Первой моей мыслью было, что я способна выдержать сравнение; мой собственный член зашевелился под платьем и шелками.

Оса уже лежала в кровати, и Бертис набросил юбки ей на голову, перекрыв доступ воздуха. Лил Оса поправила юбки и вернула себе инициативу, обратившись к Бертису с довольно пространной нотацией, словно… pardon, словно к щенку, который нагадил на ковер. Бертис наслаждался своим унижением. (Когда голый мужчина испытывает удовольствие, это видно наглядно.) Потом, получив позволение, он навалился на Осу… Вернусь к морской метафоре: Бертис снова и снова загонял свой корабль на отмель.

Наконец он затрясся и замер.

Через мгновение между ними завязалась такая теплая любовная беседа, что трудно было поверить собственным ушам. Разговор возобновился с той точки, на которой был прерван в прошлый раз – вроде бы с середины фразы; Бертис рассказывал о своем нанимателе (которого терпеть не мог) и своей матери (которую любил). Я поразилась, когда он передал Лил Осе наилучшие пожелания от матушки. И поразилась еще больше, когда Лил Оса отдала ему рубашку, которую брала заштопать. Что за странное подобие семейной жизни разыгрывалось у меня перед глазами?

– Он воображает себя женихом, – зашептала Адалин. – Собственно, он искал ее руки.

– А она?

– Она тоже ищет его руки… по крайней мере, когда там полно монет. А теперь пойдем! Этих кавалеров хватает ненадолго.

Зная, что мы с Адалин прильнули к ее маске, Лидия Смэш позаботилась скорее о том, чтобы мы не соскучились, нежели о своем девственном подопечном, которого охватил трепет при виде ее протяженной наготы.

Она была достаточно любезна, чтобы подсказать юноше, что делать с различными частями его тела – губами, руками и «петушком», как она назвала его член, хотя вид у него был, на мой взгляд, совсем не петушистый. Он был скорее укороченный и тупой, и мальчик управлялся с ним не ловчее, чем щенок с собственными лапами; иными словами, еще не стал ему хозяином. Когда мальчик, ни о чем не подозревая, накинулся на Лидию, она, как прежде Лил Оса, повернула кавалера к нам спиной. И, будучи ведьмой такого могущества, о каком я прежде не слышала и не читала, заставила подняться в воздух тяжелую палку, лежавшую рядом с кроватью. Собственно, это была настоящая дубина.