Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ) - Романов Герман Иванович - Страница 395

– Это не комплексы, а старые привязанности, Костя! Просто я не хочу, чтобы большевики превратили эти страны в пепелища. Ты не знаешь, как хорошо прохаживаться по вечернему парижскому бульвару под старыми каштанами, молча смотреть на Сену, подниматься на Эйфелеву башню? Или просто дышать лондонским туманом ранним утром…

– Разве я сухарь, понимаю – ностальгия! Да и людей жалко, они-то в чем виноваты?! Солдаты кровь проливают, а политиканы вершат их судьбы и набивают карманы золотом… Нет, нет, Мики, – Арчегов в искреннем порыве даже поднял ладони, – хоть я и ненавижу эту западную «либерастию», но помогать большевикам не буду, ибо это вернется рикошетом!

– Что у тебя за слова, Константин Иванович?! Странно слушать столь неподобающие выражения от тебя, ты же генерал-адъютант!

– Мы в гимназиях-с не обучались…

– Я тоже, но учителя во дворце строгие были! Я тебе скажу одно – пусть все идет своим чередом, ваше высокопревосходительство! Не стоит оказывать услуги врагу, с которым нам предстоит вскоре воевать. Сам же говорил мне про ту лишнюю соломинку, что может запросто сломать хребет любому верблюду.

– Говорил, ваше величество! Однако позволь задать тебе всего один вопрос. – Глаза Арчегова чуточку сверкнули, и Михаил поневоле напрягся. Император по своему опыту знал, что сейчас его хитроумный друг уже задумал какую-то гадость своему противнику, причем совершенно непредсказуемую. – Ответь мне – какой верблюд в караване везет на своем горбу самый тяжелый груз?

– Самый сильный, не иначе… – после короткой паузы, потраченной на поиск потаенной каверзы, без которых Арчегов никогда не обходился, тихо произнес Михаил Александрович. И тут же в ответ прозвучал злорадный генеральский смех, дребезжащий нехорошими нотками.

– Нет, Мики! Самый тяжелый груз несет самый тупой верблюд! И для наших «союзников» мы были прошлую войну именно таким двугорбым. Даже сейчас, находясь на краю пропасти, они привычно пытаются скинуть на нас бремя войны, мы же заранее подставляем плечи, как тот верблюд спину. Ну и как нас именовать прикажете?!

– Что ты предлагаешь?

Император прикусил губу, но обиды не держал – Константин Иванович назвал вещи своими именами. Такая грубая и нарочитая прямота друга иной раз его язвила, как человека, но зато шла во благо императору, а потому прислушаться к нему было необходимо. Еще не было случая, чтобы, задав вопрос, Арчегов не имел на него своего ответа.

– Пока ничего не предлагаю, Мики, только спрошу тебя еще раз. Ты хочешь увидеть Петербург, походить по Дворцовой площади, прогуляться по набережной? Полюбоваться золоченым Адмиралтейским шпилем, посмотреть на разведенные над Невой мосты? Вдохнуть полной грудью свежего соленого воздуха Балтики?

– Ты, Костя, кружева не плети, говори прямо!

– Дорога в Петербург для нас идет только через пепелище Парижа, взятого красными через пару месяцев. А посему мы должны скинуть весь груз на спины наших заклятых «друзей», все лишние соломинки. Если сломаются, то и хрен с ними! Но с большевиков они огромную плату поперед возьмут, причем кровью!

– Но мы же взяли на себя определенные обязательства, Костя?! Или ты уже о них подзабыл?

– Взяли – выполним! Но чуточку позже… Так и поясним – не получилось вовремя, господа хорошие, задержка-с! Нам нужно, как тому пакостливому коту, сначала нагадить им в ботинки!

Арчегов громко засмеялся, только смех генерала был нехорошим, наигранным, злым.

– Видишь ли, Михаил Александрович, мы должны сделать все, чтобы красные перебросили на Западный фронт как можно больше сил! Тогда дорога на Петербург и Москву для нас будет открыта. Слишком мне не нравится, что Фрунзе развертывает свежие дивизии у нас под самым боком, а посему хорошо будет, если красные перебросят на Западный фронт хотя бы половину своих резервов.

– Да?!

– Только этот вариант принесет нам полный успех, и мы сможем до осени освободить Россию. В противном случае ход войны становится для нас совершенно непредсказуемым. А тут нужна только беспроигрышная ситуация!

– Что ты предлагаешь?

Михаил Александрович демонстративно пожал плечами с самым безмятежным видом, хотя с натянутыми в звонкую струну нервами прислушивался к другу. Только спросил с улыбкой:

– Совершенно не представляю, как можно заставить красных перебросить дополнительные подкрепления на Рейн, задействовав последние резервы. Они что, Костя, должны полностью ослепнуть и не видеть угрозу, идущую с юга и Сибири?!

– Ослепнуть? Хм… А в этом что-то есть… В свое время Полифем на один трюк попался…

Трапезунд

Огромный корпус транспорта «Шахин», высившийся черной глыбой, служил неплохим прикрытием для небольших канонерских лодок «Айгин-Рейс» и «Перевеза» от атаки стремительных русских «новиков» с внешнего рейда, вот только турецкие моряки явно не рассчитывали на подобный ночной визит из самой гавани.

– Наши сигналят!

Молодой старшина, стуча зубами от охватившей нервной дрожи и забыв про субординацию, чуть тронул сидящего рядом с ним Тирбаха за локоть. Тот понимающе улыбнулся – парня колотило отнюдь не от страха, нет – просто в первый раз идет в бой, ведь темнота в любую секунду может быть взорвана яркими вспышками выстрелов, а по их утлой лодочке пройдется свинцовым гребнем длинная пулеметная очередь.

Тут даже повидавшего виды боевого офицера мандраж одолеть может, не то что необстрелянного унтера, пусть и хорошо обученного за долгие месяцы и даже подравшегося с партизанами на далеком Амуре. Все же первый выход на такое дело!

– Вижу! – коротко бросил в ответ Тирбах. Прищурив глаза, он хорошо видел короткие вспышки фонарика, сигнализирующие, что захват канонерки «Айгин-Рейс» прошел как по маслу.

Сглотнув противную сладость сиропа – пришлось-таки морякам схрумкать по большому куску рафинада, испытанного средства, дабы глаза в темноте лучше видели – Петр Игнатьевич чуть привстал и, улучив момент, уцепился за скобы шторм-трапа. Быстро перебирая руками и ногами, офицер поднялся на борт турецкого корабля и тут же наткнулся на ухмыляющегося мичмана Осипова.

Даже в темноте была видна улыбка на чумазом, в маскирующих лицо черных полосах и разводах сажи, лице старого служаки, сжимавшего в руке «наган», на ствол которого был приспособлен толстый цилиндр глушителя, что были изготовлены еще в Лиственничном.

– Тут полный бардак творится, командир! – Шепот широкоплечего, с могучей грудью мичмана походил на грохот камней в оцинкованной бочке. – Тихо взяли, никто пикнуть не успел!

– Всех порешили?

– Обижаешь, Петр Игнатьевич! – Осипов фыркнул. – Тепленькими слепили, обидно, даже пострелять не пришлось. Здесь только два десятка с офицером, и спали все как сурки, даже вахтенные. Экипаж на берег давно списали, да и этих нужно следом за ними отправить. Это ведь не флот, а полнейший бардак, право слово!

Тирбах мельком мазнул взглядом вокруг и пришел к точно такому же выводу – лучше не иметь флота, чем служить на таком. Ладно, война, она многое спишет, но ведь какой-то порядок держать нужно. А тут палуба бог знает сколько не драилась, загромождена какими-то железками, вместо облупившейся краски ржавчина, везде в глаза бросаются следы нерадивости – действительно бардак, если не хуже.

– В пушках чуть ли не мокриц разводят, боюсь, опасно с них стрелять! – Мичман, демонстрируя искреннее презрение, сплюнул на палубу. – Пошуметь придется, командир, пока их почистишь. Снарядов три десятка имеется, так что поддержим наших, если что не так пойдет. Только пробанить хорошо нужно, иначе нельзя!

Тирбах внимательно посмотрел на спящий берег, лишь кое-где освещенный тусклыми огоньками коптилок и ламп. Казалось, что южный город спал беспробудным сном, но это было не так, далеко не так, как знал офицер. Где-то в глубине ночи уже рыскали по его узким улицам небольшие группы русских солдат из тех, кто заранее под разными личинами прибыли в Трапезунд или высадились на берег час назад, доставленные сюда подводными лодками, рыболовецкими шаландами или контрабандистскими шхунами. На последние турки всегда смотрели сквозь пальцы.