Пенталогия «Хвак» - Санчес О. "О'Санчес" - Страница 14

Лин в который раз уже удивился, как ловко угадывает Зиэль направление его мыслей, сам-то он только Гвоздика хорошо чуял… А Гвоздик — его, Лина, преотлично без слов понимает: зачесалась нога от Гвоздиковых коготков — тот чик! — и втянул их в лапки, даром что спит, прижавшись к груди своего хозяина и друга…

Вроде бы вонь усилилась, запахло и водой. Трактир «Самородок» стоял почти на берегу реки со смешным названием «Удачка»… О, это, конечно, не чета захолустному «Побережью»! Оба повета высоченные, сам домина разлегся в глубине двора, вдоль улицы — длинный!

— Да, локтей на шестьдесят вытянулся, процветают хозяева. — Это опять Зиэль у Лина мысли прочитал.

Огроменные дубовые ворота — видно, что всегда настежь на постоялом дворе, и днем, и ночью, чуть ли ни в землю вросли нижними краями. Лин хотел было спросить — зачем тогда нужны они, да сам вовремя догадался: на случай смуты, либо войны… Миновали ворота.

Вывеска медная, на ней картинка в красках: растопыренный кулак, а в кулаке желтый камень, а от камня желтые полоски во все стороны — лучи! Красиво-то как!.. Коновязь длинная, вдоль нее лошади стоят привязаны… Лин посчитал — как пальцев на руке, и еще одна. И это без тех, что в конюшне — они там вон как ржут, самих не видно, а слышно далеко… Это даже и не трактир, настоящий городской постоялый двор. Но и трактир при нем конечно же есть: над вывеской и над дверью, и над окнами — за наличники воткнуты — сосновые ветки, знак того, что в трактире разрешено подавать не только обычное вино, а и дважды, трижды выпаренное, очень крепкое… Мусиль тоже такое гнал и сбывал, но исподтишка, у него на это не было разрешения. Узнали бы — казнить не казнили, но выпороли бы с пристрастием, месяц бы с постели не встал. И трактир бы отняли, если бы наказание его не вразумило, и он еще бы раз попался. Мусиль так и говорил: до первого попадания порискую… Как они там сейчас?

Попробовали бы грабители, о которых Зиэль рассказывал, сюда напасть! Тут и среди постояльцев вооруженных людей полно, и трактирщик — в открытое окно видать — здоровенный детина, и слуги как на подбор — крепкие, мордастые!

— Хозяин! Будь я проклят еще четыре раза! Хозяин!.. — Зиэль крикнул так громко и яростно, что трактирщик выскочил из трактира на улицу — как был — в фартуке, с разделочным ножом в руке.

— Чего орете-то господин! Какого бога!.. Что, неужто кроме меня некому… А… а… Господин… э-э… Зиэль! Господин Зиэль! Радость-то какая! А я думаю, что там за князь разорался!.. Ха! Будь я и сам проклят! Милости прошу! Иных гостей годами ждешь! К нам?..

— Суток на трое, развеяться. Комнату мне, мою.

Трактирщик сунул нож за пояс, развел руки и резво поклонился.

— Будет сделано! Так… это какую… Над сенником, в правом крыле? «Графскую»? Видите, я помню!

— Свободна она?

— Да, мой господин Зиэль! А была бы и занята, для такого-то гостя…

— Люблю, когда в комнате пахнет сеном, а не дерьмом и перегаром. Седло и сумки — в комнату. Умыться, мне и парнишке. Пришли служанку за шмотками, чтобы постирала, почистила, когда переоденемся. Сивку особо не томи голодом, но и не закармливай, он сегодня не перетрудился. Держи червонец: разменяй его и тут же начинай тратить, чтобы с первого шага моя ватажка нужды ни в чем не знала.

— Ух, хорош конь! А?.. Вот это стати у него!.. Трофей, господин Зиэль?

— Угу, в кости у одного сотника выиграл. Два года уж как при мне, и в атаку мы с ним… и в осаде блох вдоволь покормили… Да, Сивый, покормили блошек?..

Конь замотал головой, как бы споря: никого мы не кормили, сами всех кусали…

— Ох, зубищи-то!.. Породистый он у вас, не старый!..

Зиэль самолично расседлал коня, довольный похвалами своему любимцу, передал сбрую и поклажу трем слугам и теперь стоял, не выпуская уздечки, подергивал кулаком за бороду, как бы силясь что-то вспомнить…

— Что, господин? Отхожее место где?..

— Нет. А! Кокушник! Вспомнил, как сей нектар называется! Принеси-ка мне, братишка, пока я не переступил порога дома сего, глоточек кокушника. Да в стекле подай, не хочу в кружке. Имеется?

— И еще какой! Конечно в стакане! А то — и в кубке? Несу. Вам обоим подавать?

— Мне одному, сам же видишь — рано парнишке. Малую чарку, просто вкус освежить хочу.

Трактирщик побежал внутрь, а Зиэль, Сивка, Лин и Гвоздик все стояли у порога, нимало не смущенные ни задержкой в заселении, ни тем, что вокруг них успела уже собраться небольшая толпа зевак… Дверей в трактирный зал не было по летнему времени, их заменяла занавесь из грубой кожи, разрезанной на длинные, от притолоки и почти до пола, ленты, каждая шириною в Линову ладонь. Занавесь то и дело колыхалась, впуская и выпуская посетителей, и, наконец, распахнулась перед трактирщиком.

На серебряном подносе стоял штоф белого стекла, чтобы насквозь видно было, что в нем колышется, рядом со штофом стаканчик белого стекла с резным узором и серебряная тарелочка с кусочками чего-то темного, выложенными в виде тугой двойной спирали.

— Церапки?

— Точно так, ну и память же у вас! Все как положено: вяленые ящерки, в красном вине вымоченные, без луку, без травок, без соли, без уксуса, а только с перцем!

Спина у трактирщика — в полторы Зиэлевых шириною; оказывается, за нею пряталась дородная девушка-служанка: пока трактирщик держал поднос, девушка быстро и бережно плеснула желтоватой жидкостью из штофа, штоф — обратно на поднос, на правую ладонь наполненный до краев стаканчик, в левую руку тарелочку с вялеными церапками и с осторожным поклоном:

— Милости просим, сиятельный воин!

Зиэль крякнул, вежливо сплюнул в сторону от людей, на каменные плиты двора, и с ответным полупоклоном принял чарку. «Малая» — она все же была несоразмерно велика для налитого в нее напитка, но воин не испугался, пил не спеша, цедил, а не пил, без содроганий, ни разу даже не поморщившись… И прежде чем закусить — оценил вслух:

— Да. Та самая, и сделана как надо. Ух, и зла трава кокушник, ух, и задириста!

Зеваки засмеялись и захлопали в ладоши, восхищенные увиденным, и даже сам трактирщик закрутил головой, почти как Сивка до этого, ибо не было в голосе Зиэля ни сипоты, ни сдавленности от чудовищной крепости напитка.

— Но, братцы…

Все опять замерли в предвкушающем ожидании.

— …Подсластить надобно! — Зиэль схватил под мышки девушку, поднял ее как пушинку лицом до лица и сочно поцеловал в губы.

Девушка завизжала, взбалтывая ногами пышную юбку, все захохотали громче прежнего, Сивка заржал… Выпущенная девица, вся розовая от веселого стыда, стремглав помчалась в трактир, прятаться, Зиэль уже вовсю чавкал церапками, целую горсть в пасть засыпал…

— Ну… Ух, хороши церапки… Сивку на конюшню!.. Вперед! Всем присутствующим по кружке шиханского белого! Гуляем!

Да, это был настоящий городской шик, у себя в захолустье Лин и мечтать не мог — увидеть такое воочию: весь большой зал трактира в огнях, факелы по стенам, плошки и свечи на столах, обе люстры со свечами на потолке — светло как днем! Все вповалку пьяные, кроме Лина и трактирщика со слугами, некоторые весельчаки успели свалиться под стол, а к вечеру протрезветь и снова приняться за еду и питье! Хотя нет: Зиэль тоже твердо держится за ум и память, сколько бы он ни выпил — не падает, речь его тверда, взгляд темен без мути… Гвоздика пришлось оставить в комнате, хотя он и пищал жалобно, просился на ручки к юному хозяину… Но — нельзя в обеденный зал, люди будут брезговать: в столовое место даже лошадям нельзя, даже трактирных кошек отсюда гоняют… В замках у баронов, люди рассказывают, — там на пирах целые псиные своры вдоль столов бегают, там можно, там своя рука владыка, но в общественных местах, где и так всякого-разного, иноплеменного да инородного намешано — там нехорошо, неприлично. И в храмы нельзя с животными.

Пир горой, целая ватага музыкантов наяривает плясовые и былинные, то и дело находятся желающие спеть… и поют, если Зиэль, устроитель пира, им это разрешает. Пляшут же — все желающие, без разрешения. Золотом он швыряется так, словно за поясом у него Новый Шиханский прииск… Голоса сливаются в один сладкий гул, вроде бы и есть уже некуда, и пить хочется, и…