Пенталогия «Хвак» - Санчес О. "О'Санчес" - Страница 43

— А Ума…

— А Умана, чтобы ты знал… Ненавидимая тобою Умана дала человечеству важнейшее из знаний… да-да, уверяю тебя, и сейчас об этом расскажу.

В глубину тысячелетий уходят истоки рода человеческого. Никто не ведает, когда и как получилось, что люди не единой семьею живут, а разными народами да племенами, потом и государствами. У каждого народа — свой обычай, свой язык. Поначалу-то все жили, где хотели, и всяк всякого понимал. А потом расселились кто куда, и ныне общаются при помощи войн и торговли, а чтобы понимать друг друга — толмачей завели. Толмач — это человек, который хорошо знает два встречных языка, следит, чтобы одно слово в одном наречии соответствовало такому же слову в другом наречии…

— Как это может быть? — Удивление Лина безмерно: он никогда за всю свою короткую жизнь не слышал иной речи, кроме той, которая принята в Империи, никогда не задумывался даже, что люди, такие же, как он, Мусиль, Снег и Мотона, могут говорить на непонятном. Разве что Зиэль странные слова допускал, но и Снег, время от времени, говорит по-чужому. Сначала не пойми что, а потом, когда объяснит, все ясным и привычным становится. Но ведь это все равно не чужая речь. — И зачем им такое нужно? Говорили бы на нормальном человеческом? А, Снег?

— Ты в птичьем чириканье — много ли понимаешь? А о чем ящеры меж собою ревут — разбираешь?

— Нет.

— То-то же. Это ничего, что они на своем толкуют, а не на нашем? Ты не против? Или, будь ты императором, запретил бы соловьям петь по-соловьиному, а горулям выть по-горульи? Учись смотреть на местность с разных кочек, а не с одной, однажды выбранной. Вот и некоторые охи-охи недовольны, что человеки болтают, болтают, не пойми чего, вместо того чтобы рычать по ихнему…

Гвоздик тут же подскочил к Снегу, потереться боком о колено и урчанием подтвердить: верно вожак рычит, очень верно, только само рычание — не такое, какое надо бы, неправильное, не всегда внятное, не на том языке.

— …А люди, сталкиваясь по-мирному, или в войне, все равно вынуждены понимать друг друга, несмотря на разную речь. Как они этого достигают — отдельный разговор, но слово «голова» — в любом языке имеется, а также слово — седина, седой… Что сей скулеж означает? Ну-ка?

— Пить хочет.

— Правильно. Что же плошка его пуста? Вот это как раз неправильно, и неправ — ты. Налей, и бегом обратно… Продолжим. Вот ты сработал как толмач: перевел мне просьбу Гвоздика со звериного на человеческий. Так же и у народов меж собою, которые бок о бок существуют. Потихонечку, помаленечку, глядь — и целый склад парных слов образовался, сиречь — словарь… Но мы отвлеклись от Уманы. Потолок нашей пещеры в самой большой комнате, вот в этой, где мы сейчас сидим, высотою… Ну-ка, сколько? На глаз? Быстро отвечай, щуриться и рот кривить не надо, время тянуть не надо… Живо!

— Десять локтей ровно.

— Десять локтей с неполной пядью. Плоховат глазомер, как же ты в ссорах ножи метать будешь, стрелы на охоте пускать?.. Упражняйся. Но посторонний человек, не нашего народа, иной империи, спросил бы: каких локтей? Твоих, Снег, локтей — десяток с пядью, или локтей вот этого юного бездельника, только что встретившего одиннадцатую весну? Он ведь и сам невысок, и локоть у него меньше твоего?

Лин задумался. Действительно: локти-то у всех разные…

— Наверное, боги даровали нам мерный локоть? Умана, да?

— Ха… Ну… Не совсем. Даже если бы и так, все равно потребовалось бы хранить некий общий мерный локоть, по которому остальные бы локти равнялись: в Шихане, в столице, на западе, на востоке, в любом приделе Империи. Не будешь же каждый раз Уману звать на помощь: душенька богиня, протяни ручку, локоток тебе смеряю?..

Лин представил себе эту картину и не выдержал, засмеялся в голос, а за ним и Гвоздик, который, не вполне понимая человеческую речь, ошибочно подумал, что занятия закончились, и пустился по этому поводу в пляс.

— Да цыц же! Не то вышибу до вечера за дверь, без обеда, и хозяин не спасет!

Гвоздик задумчиво оскалил клыки и засмотрелся на выщерблину в полу: рык у старшего вожака не то чтобы сердитый… но лучше притаиться… на кошме.

— Я никогда об этом не задумывался…

— Я тоже, до той поры, пока не нащупал вопрос и истину на него в древних книгах. Подземные воды залегают на разных глубинах: иные рядом — едва лопатой ткни, или даже посохом моим, а до иных — рыть и рыть.

— У нас в «Побережье» — ого-го, какой глубины колодец был!

— Да. Как из колодцев воду черпают? Обычно ведром.

— И у нас ведром!

— Ведром. Но люди заметили, что воду можно как бы засасывать снизу вверх, через нарочно сделанные для этого трубки. Приспособили к трубкам меха — получился насос. Знаешь, как работает насос? В чем там движущая сила?

— Не знаю.

— Воздух, которым мы дышим, тоже вроде жидкости, а не пустота. Слабенькая такая жидкость, но если ветер дунет, как следует, то этим воздушным течением дуб сломать можно, ящерного быка перекувырнуть, волну к берегу нагнать высотой в дом…

— Здорово! И это все воздухом??? Ты правду говоришь?

— Правду. Проведем опыты — и сам все увидишь. А если трубку окунуть в воду, но воздух из нее вытянуть, то вода сама потянется в трубку, заполнять пустоту, которая от выкачанного воздуха осталась. Вот как ты молоко иногда из баловства через соломинку сосешь, то же самое.

— А когда мы будем опыты делать? Давай прямо сейчас!

— Может, и сегодня, но позже. Или завтра. Ты же слушай и внимай, а не ногами сучи. И монахи богини Уманы — не я, увы, я только книгу их прочитал — заметили, что выше чем на определенную высоту, вернее, выше, чем с определенной глубины, воду насосом не поднять. А высота сия — расстояние между нижним и возможным верхним уровнем воды — всегда одна и та же, всегда одна, хоть тысячу раз меряй! И они мерили, проверяли многие тысячи раз… Разве что на единый волос отличается одна от другой, а если взять среднюю — то и на волос различия нет между двумя средними, в разное время и в разной местности рассчитанными! И тогда они сказали: глубина сия, высота сия, Уманой определенная, равна двадцати локтям четко, ныне, присно и вовеки веков! И так повелось. Отсюда и локоть един: не твой, не мой, не богини Уманы, не Его Величества… В столице, в Имперской мерной палате, есть, конечно, главный мерный локоть, сделанный из чистого золота, есть также и меры веса, что на всю Империю едины… Но и в провинциях ученые люди знают, как в повседневности правильную меру добывать и сверять, не донимая каждый раз хранителей Имперских главных мер. И меры веса, меры объема, тоже, кстати говоря, связаны с водой. Пресной водой, хотя и соленая не очень отличается. В локте ровно три пяди. Если мы начертим квадрат… вот так… где пядь в длину, и пядь в ширину, то получим широкую пядь. Так она и называется, широкая пядь, ею площади меряют, а не расстояния. А если мы чашу построим, или короб, где каждая сторона — широкая пядь, то мы получим меру объема: глубокую пядь. Широкую пядь в простоте называют двойная пядь, а глубокую — тройная пядь. Понял? Тройная пядь — отнюдь не три простых мерных пяди, двойная — отнюдь не две. Есть также двойной локоть, тройной локоть. Тройной шаг, двойной шаг…

— Вроде, понял…

— Если же в короб сей налить пресной воды, очень чистой, из водяного пара собранной, то получится весовая мера, которая так и называется: весовая пядь. В Имперской палате главная весовая пядь также из чистого золота, но она по виду не равна тройной пяди, а гораздо меньше ее, потому что золото тяжелее воды. Понял?

— Н-нет. Запутался.

— Тогда так. Я сейчас все сказанное медленно повторю, ты за мною запишешь, и — к завтрашнему дню чтобы разобрался. А не разберешься — чтобы четко мне показал: вот тут, мол, тут и тут у меня затор, не понимаю. И я опять объясню. А как поймешь все сказанное, да я проверю и увижу, что — да — понял, так мы с тобой начнем опыты крутить. Я даже для того и льда не пожалею из погреба, покажу тебе, какие чудеса бывают с простой водой, когда она — то пар, то лед. Понял ли? И насосную трубку приготовлю.