Нищета. Часть вторая - Гетрэ Жан - Страница 129

— Правда?

— Да, не бойся. Где ты живешь?

— Далеко, сударь, в поселке Крумир. Хоть его и сносят, но мы все-таки ночуем там: мама, я и младшая сестра. Покамест снесли только крыши, а стены еще целы, и на ночь рабочие уходят.

— Как же ты забрела в такую даль?

— Я ходила за полевыми цветами, чтобы сделать букетики для продажи. Этот господин, которого вы побили, встретил меня и взял за руку; мы долго шли вместе, он расспрашивал меня, говорил, что хочет мне помочь, даст маме работу и познакомит меня со своими детьми. Но мы так и не дошли до его дома: когда стемнело, он вдруг бросился на меня и насильно принес сюда.

Гренюш наклонился к мужчине и увидел, что тот мертв.

— Пойдем-ка, малютка, я провожу тебя домой, только не надо никому говорить о том, что здесь произошло. Видишь ли, он умер. Нас могут посадить в тюрьму: меня — за то, что я его толкнул и он разбил себе голову о камень, а тебя — чтобы заставить рассказать, как это случилось.

— А что с нами сделают в тюрьме?

— Мне отрубят голову, обвинив в том, что я убил его с целью грабежа, а тебя оставят там, пока тебе не стукнет двадцать один год.

— О, в тюрьме хорошо! Там дают каждый день есть, спят на кроватях. Я уже побывала в Сен-Лазаре с мамой и сестренкой. Нам даже выдали простыни. Я боялась на них спать: ведь я никогда не видела простынь…

— На этот раз тебе пришлось бы жить в тюрьме без матери и сестры.

— Да, правда… И потом я вовсе не хочу, чтобы вас казнили за то, что вы меня спасли.

— Ну, так идем!

— Я не могу! — сказала девочка, плача.

Действительно, она сбила ноги от долгой ходьбы, и ей больно было ступать. Гренюш взял ее на руки, снова перелез через ограду и пошел по направлению к Парижу, хотя там его каждую минуту могли арестовать. По дороге он беседовал с девочкой.

— Сколько тебе лет?

— Скоро десять.

— И давно ты собираешь цветы?

— С тех пор как умер отец, уже года три.

— И не боишься бродить одна по полям?

— Очень боюсь, особенно с тех пор, как меня уже один раз увели силой. Это было в первый год, как я стала ходить за цветами. Тогда меня никто не спас… Потом меня долго мучили кошмары: снилось, будто меня уносит волк; его глаза горели, словно свечки. Я плакала целый год, но не смела рассказать маме.

— Почему? Ведь мне ты рассказала?

— Господи! Вы меня не побьете, а она бы, наверно, прибила.

«Да, девчонка не избежит своей участи!» — подумал Гренюш. Бедняжка заснула у него на руках.

Поселок Крумир превратился в груду развалин; лишь в одном месте сохранились четыре стены без крыши. В углу лежала куча соломы; на ней спал пятилетний ребенок. Мать плакала: ее старшая дочь до сих пор не вернулась.

— Вот она! — сказал Гренюш, опуская сонную девочку на солому. — Но, право, лучше бы вам утопить дочерей, чем пускать их одних бродить по Парижу.

— Увы, сударь, я частенько подумываю об этом… Но они еще маленькие, им хочется жить!

Гренюш поспешил уйти: признательность женщины могла его погубить. Уже наступило утро; повинуясь инстинкту, он пошел наудачу и очутился у книжной лавки дядюшки Гийома. Он робко постучался.

— Входи, входи, старина! — приветливо сказал бывший тряпичник. — Ты откуда?

— Из тюрьмы. Меня вдруг выпустили, заявив, что Лезорн осужден. Я не понял, при чем тут Лезорн?

— Они думали, что ты замешан в деле Бродара и Лезорна; на твое счастье, дружище, произошла судебная ошибка. Видишь ли, дело по обвинению Филиппи прекратили, и, как только я вышел из тюрьмы, мы с графом потребовали, чтобы освободили и тебя. Ты же знаешь, какой добряк этот граф! Но нам сказали, чтобы мы не лезли в чужие дела. Моннуар, по их мнению, выжил из ума, а я не из тех, кто внушает доверие. Нам ответили, что наше заступничество может только повредить тебе. Социальный вопрос! А как же!

Рассказывая, он готовил Гренюшу обильный завтрак. Гость, забыв обо всем, ел и пил с обычным своим аппетитом. Все исчезало в его утробе, словно в бездонной пропасти.

— Старина, ты лопнешь! — молвил дядюшка Гийом. — Хватит пока!

Гренюш поднял голову, пытаясь собраться с мыслями. Но казалось, он проглотил их вместе с пищей, которою жадно набивал свой желудок.

— Что ты собираешься делать? — спросил дядюшка Гийом. — Оставайся у нас! Правда, дела не ахти какие, но мы как-нибудь перебьемся. Мне хотелось бы, чтобы ты повидал Малыша. Бедовый растет парнишка!

Положив локти на стол, Гренюш так крепко заснул в кресле, что его едва добудились к обеду. Малыша, погруженного в чтение газет, тоже не сразу удалось оторвать от них. Он искал подробности о процессе трех нигилистов, приговоренных к повешению, чтобы обеспечить спокойный сон самодержцу всероссийскому. Одной из улик была найденная в их бумагах знаменитая декларация Бакунина:

— О чем ты задумался, Малыш? — спросил дядюшка Гийом, хлопнув приемыша по плечу.

— Не знаю, как вам объяснить… Мне кажется, что те самые слова, какими сейчас напутствуют обреченных на смерть, помогут перейти из старого мира в новый.

— Ты прав, мой мальчик. Будущее принадлежит молодежи… Это тоже социальный вопрос.

Гренюш стал помогать дядюшке Гийому в книжной лавке. От этого они не разбогатели и не обеднели: но еще один выброшенный обществом за борт обрел спасенье. Это удается, пожалуй, лишь одному из тысяч.

Особенно доволен был старый Моннуар: страдания народа огорчали его тем больше, что он поздно узнал о них.

Самым жестоким ударам рока подвергаются ни в чем не повинные. Часто те, кто пытался бежать от ужасов гражданской войны, гибли, между тем как сражавшиеся оставались в живых… Так случилось и с сестрами Анжелы, несчастными девочками, брошенными на произвол судьбы и жестоко пострадавшими, хотя они были виноваты не больше, чем бараны, предназначенные на убой. Гренюш был прав: лучше беднякам самим умерщвлять своих детей, чем подвергать их пытке жизнью…

Читателю уже известно, что Луизу и Софи взяла к себе старая родственница Жана. Пока добрая женщина была здорова, девочкам жилось у нее, как у Христа за пазухой. «Ведь они уже так много горя хлебнули!» — говорила старушка. Но долголетний тяжелый труд истощил ее силы. Ведь ей приходилось по целым дням полоть, стоя на коленях; жать, согнувшись в три погибели; работать и в зной, и в холод, и под дождем. Ревматизм скрючил ее, как и других крестьянок; под конец ее разбил паралич. Доныне в любом труде заложена причина смерти труженика.

Старушке пришлось выписать из Бретани племянницу, чтобы та хозяйничала вместо нее на ферме. Племянница, вдова Легоф, приехала вместе с дочерью, ровесницей Луизетты. Это был радостный день для обеих девочек: они без устали бегали и играли. До сих пор Луизетта росла в обществе сестер, не по возрасту печальных: маленькая Тереза тоже воспитывалась в одиночестве. Болтовне, радостному смеху не было конца, приходилось чуть ли не силой укладывать девочек спать.

От сестер Анжелы скрыли, что их отец казнен; они мечтали вновь с ним увидеться, хотя он уже давно спал вечным сном в том уголке кладбища, где хоронят обезглавленных гильотиной.

Сначала бретонка усердно ухаживала за теткой, но постепенно заботы наскучили ей. На ферме все приуныли. Бедная старушка, прикованная к постели, думала о том, что станется с сестрами Бродар, когда она умрет.