Нищета. Часть вторая - Гетрэ Жан - Страница 32

Анну и ее товарищей, Михайлова и Петровского, арестовали просто потому, что полиции надо было кого-нибудь задержать. Никто из них не назвал своего имени: они знали, что это навлечет беду на других, и условились молчать, пока не наступит назначенный заранее день. Тогда им достаточно будет сообщить, кто они такие, чтобы их выпустили из тюрьмы и отправили за границу, ибо во Франции отнюдь не в ходу гостеприимство, присущее арабам.

Итак, Анна рассчитывала выйти на свободу раньше своих новых подруг, ибо близился день, назначенный для раскрытия ее инкогнито. Каково же было удивление всех троих, когда выяснилось, что фамилия Анжелы стоит первой в списке освобождаемых!

Ларчик открывался просто: Николя, узнав о поездке Анжелы и тетушки Николь в приют, решил, что ему, может быть, удастся найти Клару, выселив Анжелу. Освободить девушку, числящуюся проституткой, так же легко, как и засадить ее в тюрьму. Поэтому он тотчас же привел в исполнение свою блестящую мысль и поручил Жан-Этьену с Гренюшем установить за Анжелой слежку.

У Николя было теперь немало хлопот. Честолюбие Амели непомерно возросло; с некоторых пор она устраивала ему ужасные сцены, требуя, чтобы он на ней женился, и угрожая скандальными разоблачениями, которые могли немало повредить «виконту д’Эспайяку». Впрочем, неприятности не уменьшали его рвения: он положительно был создан для службы в полиции.

Когда вызвали Анжелу, сестра Кривошейка находилась в мастерской. Освобождение девушки сильно раздосадовало надзирательницу: с тех пор как ее покалечили, ей казалось, что при виде чужих несчастий шея ее чуточку выпрямляется…

Спустя несколько дней личность Анны и других русских была установлена; как они и ожидали, их выслали из Франции. Анна избрала германскую границу, потому что оттуда было ближе в Вогезам, где жил дядя Клары. Когда сопровождавшие ее полицейские уехали обратно в Париж, она снова перешла границу и пешком, в простой крестьянской одежде, направилась в Дубовый дол. На расспросы она отвечала, что идет к родственникам.

XVIII. В доме священника

Дубовый дол — тенистая лощина, укрытая высокими, поросшими лесом хребтами Вогезов. В селении всего два или три десятка домиков, крытых соломой. Долина плодородна; летом хлеба волнуются в ней, как море; осенью на склонах холмов зреет виноград. Лес — с одной стороны, горы — с другой подошли так близко, что долина всегда остается под их благодатной сенью. Виноградные лозы сгибаются под тяжестью гроздьев, зерна тесно сидят в налитых колосьях; трава густа и высока. Но, несмотря на щедроты природы, люди здесь живут и умирают нищими. Их дети, резвящиеся вместе с ягнятами на лугу, знают о предстоящей им нужде не больше, чем эти ягнята о ноже мясника…

В этом всеми забытом уголке живут семьи, давно породнившиеся между собой. Никто не покидает общину — ни чтобы жениться, ни чтобы умереть. Лишь ежегодный рекрутский набор вырывает из числа местных жителей нескольких молодых людей, как Шейлок[28] — кусок мяса в уплату долга. Если война и болезни пощадят их, эти юноши возвращаются в Дубовый дол, женятся и растят малышей; те, выросши, поступают в свой черед точно так же. Лишь двое — парень и девушка, по имени Клод и Клотильда, уехали в Париж. Несомненно, они плохо кончили, так как не вернулись назад. Говорили, что по ночам сквозь шелест листвы можно расслышать жалобные голоса: «Помолитесь за нас!»

С незапамятных времен в пещере за Дубовым долом обитала семья Дареков. Потомки кельтов, они из поколения в поколение сохраняли высокий рост, светлые волосы и синие глаза.

Двойной ряд дубов окаймляет деревню, — словно ограда, за пределы которой невозможно выйти. Все деревья — с дуплами, многие уже повалились от старости.

Здесь живут уединенно, как на корабле. Школьный учитель, мэр, священник — все они занимают свои должности до самой смерти; большинство и родилось тут. Жизнь течет без всяких перемен; никто не интересуется тем, что находится за горизонтом, все думают только о посеве и жатве. Наступает пора сева — надо покупать зерно; а придет время сбора урожая — большую и лучшую часть его забирают эксплуататоры-ростовщики. Но ведь крестьяне созданы для того, чтобы производить, а богачи — чтобы потреблять! Так велел Господь Бог, и таково глубокое убеждение всех жителей Дубового дола.

Землю обрабатывают и мужчины и женщины. Дети летом пасут скот, а зимой, когда кончат трепать пеньку, вплоть до пасхи ходят в школу. Некоторые жители умеют читать; катехизис же знают все. Потрясшие весь мир попытки революционеров не пробудили в Дубовом доле никаких откликов. Мэра здесь частенько величают господином байи[29], и после войн Первой республики[30], в которых принимал участие кое-кто из стариков, сюда не просачивалось никаких новостей.

Последний владелец замка, построенного на высокой скале, умер, не оставив наследников. Замок пришел в ветхость, ибо государству не было никакого расчета его ремонтировать. Феодализм превратился здесь в легенду, но его призрак все еще бродил в руинах.

Аббату Марселю, дяде Клары, уже перевалило за восемьдесят. Он родился здесь же, в Дубовом доле, и по окончании семинарии его назначили священником в родную деревню. Сердце у него было золотое, но ум — неповоротливый, искалеченный верой. Бедный аббат Марсель! Он искренне страдал, видя тяжелую жизнь своих земляков, но верил, что всемогущий Бог карает их за грехи (участником которых, впрочем, является он сам, раз допускает, чтобы люди творили их).

— Это — непостижимая тайна! — говаривал старый кюре.

Клара была его внучатой племянницей. Аббат Марсель перенес на нее всю привязанность, на какую был способен, и, сам того не подозревая, любил ее больше, чем Бога. Но религиозный долг он ставил превыше всего и, не задумываясь, принес бы Клару в жертву своему фанатизму, как принес бы в жертву ему весь мир. Вот почему он, не колеблясь, отпустил свою любимицу в приют Эльмины. Дядя позаботился дать Кларе образование, достаточное для получения диплома учительницы, и его мечтой было увидеть ее в школе Дубового дола. Но, больше всего заботясь о душе Клары, он не преминул использовать тот путь к ее спасению, какой, по мнению старика, открывался перед его племянницей в приюте для выздоравливающих.

Между Девис-Ротом и аббатом Марселем было нечто общее: их фанатизм — сознательный и жестокий у одного, исступленный у другого, но приводивший к тем же последствиям.

Аббат слыл святым, потому что забывал о себе и все отдавал нищим, будучи убежден, что бедность неизбежна. Он мог отдать даже свой собственный обед. Телесные потребности для него не существовали, а дух его витал где-то в небесах. Жило только сердце, но и сердце он готов был принести в жертву Богу, положив окровавленным на алтарь. Хотя аббат Марсель и был одарен всеми добродетелями, фанатизм мог толкнуть его на любое преступление.

Длительное молчание Клары очень огорчало старика; мысли о племяннице не покидали его. Но он слепо верил лживым письмам Эльмины, сей ревностной служительницы Божьего дела. Последнее письмо начальницы приюта причинило аббату острую боль, хоть он и не желал признаться себе в этом.

Письмо еще лежало на столе и аббат заканчивал ужин, когда его экономка, тетушка Тротье, старушка, проворная как мышь, услышала стук в дверь и испуганно перекрестилась.

— Кто это может стучаться в такой холод? И пора поздняя, ведь к вечерне давно отзвонили… Может быть, лучше не открывать?

— Как раз потому, что поздно и холодно, надо поскорей открыть, милая тетушка Тротье! — ответил старик.

Экономка нехотя пошла к дверям, несколько успокоенная, впрочем, поведением старой собаки, которая, завиляв хвостом, с радостным лаем побежала следом за нею.

Вошла высокая девушка, закутанная в коричневую накидку с капюшоном — обычный наряд местных крестьянок.