Одиссея генерала Яхонтова - Афанасьев Анатолий Владимирович - Страница 68

Кажется, весь русский Нью-Йорк собрался, да ис только Нью-Йорк — приехали из Нью-Джерси, Пенсильвании, Массачусетса, Вирджинии, из всех восточных штатов. Да не только восточных… Потом уехал Курпаков, бывший ротмистр Дикой дивизии, которая когда-то слепо, не рассуждая, как хорошо выдрессированный зверь, выполняла любые приказы царя. В шестидесятом уехал Сосинский, работник ООН, в войну — участник французского Сопротивления. Живет-здравствуст в Москве. Там же теперь и Казакевич, с которым связано так много. Вот кого хочется увидеть больше всех — Казакевича. Слушай, Виктор Александрович, а не пора бы и тебе? Или еще повоюем?

Прощай, Америка

Девяностолетие Яхонтов, торжественно отмечал дважды — в Нью-Йорке и в Москве, куда он приехал в канун юбилея. К 1971 году он был уже совсем своим человеком в Советском комитете по культурным связям с соотечественниками за рубежом. Здесь его знали, глубоко уважали и любили. Сюда встретиться с ним приходили его знакомые — и старые и новые. Дни пребывания в Москве были недолгими, забот и хлопот в связи с группой всегда хватало. Не хватало времени. И сил. В особняке Советского комитета у Чистых прудов и чествовали Виктора Александровича в его славный юбилей. Много было сказано речей, теплых слов, подарено подарков.

— Дорогие друзья! — сказал в ответной речи растроганный Яхонтов. — Да, дорогие друзья! Дорогие многолетние друзья! Ничего не может быть дороже сознания выполненного долга. Ничего не может быть дороже, как признание друзьями, а особенно соотечественниками, что человек выполнил свой долг, как умел, как старался. Честно говоря, всю жизнь я старался быть верным сыном своей Родины. И если мне на самом деле это удалось, я что-нибудь сделал — я счастлив, что прожил не зря. Верно, что нет ничего дороже Родины, родного народа. Этим я жил, этим живу. Люблю Родину, хочу добра родному народу, верю в силу, в мощь, талант, честность моего народа и желаю ему дальнейшего процветания… Спасибо вам, дорогие родные, близкие моему сердцу люди, живущие на моей Родине, работающие для блага моего народа. Спасибо вам, дорогие, спасибо!

Аплодировали ему горячо, искренне. Яхонтов уже стал человеком-легендой. Не было в Советском комитете ни одного гостя из Америки, кто бы с восторгом не рассказывал о легендарном генерале. Русские американцы и канадцы старшего поколения вспоминали его блистательные лекции, особенно военной поры. Те, кто помоложе, говорили, что статьи Яхонтова в «Русском голосе» помогают им без искажений видеть панораму мировой политики. Все, как один, восхищались, казалось, безграничной трудоспособностью, необычайной добросовестностью Виктора Александровича. Часто американские гости говорили «наш генерал». Они, чувствовалось, гордились таким необыкновенным человеком. И очень его любили. В свою очередь, Яхонтов любил своих старых и верных друзей из русских американцев, слушателей своих лекций, читателей своей газеты. Чествование Яхонтова было устроено и в Нью-Йорке. В числе других поздравляли его и советские дипломаты — заместитель постоянного представителя Украинской ССР при ООН М. 3. Гетманец и постоянный представитель Белорусской ССР при ООН В. С. Смирнов.

— Самое ценное в человеке, — сказал Яхонтов в своем выступлении, — это то, что, несмотря на все трудности, он пронес через всю свою жизнь любовь к Родине, чувство неразрывного единства с народом.

Девяностолетие человека, живущего не на уединенном горном пастбище, а в гуще политической жизни, конечно, редкость. Много неожиданных поздравлений получил Яхонтов к своему юбилею. Может быть, самым неожиданным было поздравление Чарли Доули, который, став крупным магнатом оружейного бизнеса, не давал ö себе знать уже много лет. А сейчас появился. И где — в клубе, где давно состоял Виктор Александрович, а Чарли только что удостоился чести быть принятым. Так что, может быть, Чарли не столько хотел поздравить «своего доброго гения», сколько похвастаться тем, что и он теперь причислен к «элите»…

Юбилей прошел. А Яхонтов, теперь уже на десятом десятке, продолжал редактировать «Русский голос»! Без ложной скромности он понимал, что замену ему найти будет нелегко. Он тревожился за судьбу газеты, одну за другой жизнь ставила перед ним, как журналистом, проблемы, которые требовалось решать, и как-то само собой получалось, что день за днем, месяц за месяцем он откладывал подачу заявления. Он знал — когда закрутится бумажная карусель, он уже не будет властен над сроками. Как же оставить родной «Русский голос», если дозарезу необходимо сказать важное, объяснить сложное людям, которые ждут его слова в газете, надеются на него, верят в своего генерала. А трудностей хватает. Вон новый президент Джеральд Форд заявил, что изгоняет из своего обихода слово «детант»— разрядка. Неужели снова поворот к худшему? Трудно оставить газету, оставить свое дело, если знаешь, что оно нужно людям. Да и дом свой оставить трудно, если живешь ты в нем уже бог знает сколько лет и если тебе за девяносто.

Но все равно он ни на миг не допускал и мысли, что закончит свои дни на чужбине. Он ставил пластинку Вертинского «Чужие города» и вспоминал, сколько чужих городов ему пришлось повидать. Не упомнить. Не сосчитать. А вот Вертинского он слышал дважды — в Париже и, кажется, в Шанхае. Но точно, что дважды. А как странно было услышать во время войны сообщение московского радио о возвращении Александра Николаевича из эмиграции. Потом, в советском посольстве, он видел фильм «Заговор обреченных»— Вертинский блестяще сыграл кардинала. Кажется, за этот фильм он получил Сталинскую премию. Потом читал его мемуары под названием «Четверть века без Родины». Всего лишь четверть! А если больше половины?

Нет, нет, он не хочет умереть под чужими звездами. Наконец, заявление подано. Ответ, положительный, как он и ожидал, пришел очень быстро. Хлопоты, сборы. Миг прощания с Америкой стремительно приближался.

А когда столь долго подготавливавшийся час действительно наступил, оказалось вдруг, что это необычайно грустно и горько, и комом в горле стали слова «Прощай, Америка». Потому что уже точно — не «до свидания», не «пока», а — «прощай». Потому что уже не в тур, а домой. Навсегда. Потому, наконец, что уже девяносто четыре.

Да, по-иному взглянул он на берег, когда советский лайнер «Александр Пушкин» мягко начал отходить от причала. Нет, не так это просто, как думалось, навсегда покидать Америку. Ведь прожил здесь больше полувека, целую жизнь, и все время считал себя на чужбине, а какая она ему чужбина — Америка? Он здесь жил, работал, боролся, как мог, за ее свободу. Здесь умерла Мальвина. Здесь остается Олечка, внук Виктор — совсем уж американец, а уж правнуки и подавно. Значит, и он, Яхонтов, тоже вложил свой кирпичик в американский дом, пустил свой корень в американскую землю. Прощай же, Америка, пусть вторая — но ставшая родной земля.

Берег отходил, уже люди стали неразличимы, слились в толпу «американцев», и Виктора Александровича вдруг охватило странное, доселе не испытанное им чувство. Он вдруг как бы увидел разом всю эту великую страну, как говорят американцы, от Массачусетса до Калифорнии, от Миннесоты до Луизианы. Да, много поездил он по Америке, не раз бывал не только в таких интеллектуальных центрах, как Бостон, который гордо именует себя Афинами Америки, или в таких промышленных столицах, как Мотор-сити (Детройт) или Город ветров (Чикаго), но и в глубинке пшеничного и полынного пояса.

В час прощания, как в момент истины, не стыдно сказать — я любил тебя, Америка. Ну, а раз слово любви сказано, то можно позволить себе и откровенность.

Объехав практически все штаты, он все же отдавал предпочтение Северу. Вернее — не любил Юг. Магнолия с самого начала вызывала в нем антипатию. (Магнолия — в специфическом смысле, как расистский символ, а не как эмблема штата Миссисипи). Вспомнилось, как в самом начале его американской эпопеи ему предлагали поселиться на Юге, но он отказался, сославшись на то, что в Нью-Йорке ему легче будет врастать в американскую жизнь. Что ж, он поступил правильно — и не только тем, конечно, что отказался от Юга. Нью-Йорк — настоящая школа жизни, суровая и жестокая. Слишком жестокая, если обозреть последние годы, даже, пожалуй, не годы, а все послевоенные десятилетия.