Любовь и Ненависть - Эндор Гай - Страница 73

Вовсе не значит, что именно эту книгу бросили в костер. Осужденные на сожжение книги обычно пользовались повышенным спросом и частенько кто-нибудь из судей брал ее себе, чтобы почитать дома на досуге. Вместо нее сгорала другая, совсем не опасная.

Вот так все и происходило. Поэтому ни Хьюм, ни Дидро не печатали свои лучшие работы, они хранили их в письменном столе. Их обнаружили только после их смерти. Что еще оставалось делать, если даже аббату де Прадесу пришлось бежать в Пруссию, чтобы спасти свою жизнь. Его, как автора статьи в «Энциклопедии», уличили в еретизме.

Большинство сочинений Вольтера по-прежнему продавалось из-под прилавка. Немногие владельцы книжных магазинов осмеливались выставлять их на витрине.

Печатники никому не давали своего адреса. А книги, отпечатанные, к примеру, в Лионе, обычно имели другие выходные данные, в них указывались Гаага или Женева. Ла Мартильер за выпуск «Орлеанской девственницы» Вольтера загремел на девять лет в тюрьму. А восемь печатников и переплетчиков этой издательской конторы получили по три года ссылки. Только за один набор и сшивание страниц!

По особому указу императрицы Марии Терезии на австрийской границе багаж путешественника подвергался строгому досмотру: боялись провоза контрабандных книг. В Италии, Испании, Португалии задержанного с запрещенной книгой осуждали на три года каторжных работ. А власти нанимали специальных доносчиков, которые сообщали о книгах, имевшихся у того или иного лица.

Бойе де Мирпуа, самый влиятельный во Франции иезуит, который ни на шаг не отходил от короля, постоянно нашептывал ему на ухо:

— Для чего жечь книги? Это лишь дополнительная реклама. Спрос в результате растет, тайно печатаются новые и новые тиражи. Прекратите жечь книги! Нужно сжигать на кострах писателей!

Каков негодяй! Отправлять на костер живых людей! «Осел», — называл его Вольтер. Как радовался Вольтер, когда у Дамьена, который пытался убить Людовика XV, во время обыска нашли только одну книгу. Как надеялись янсенисты обнаружить на его квартире тайник с сочинениями иезуитов. Иезуиты, в свою очередь, желали найти там склад янсенистской литературы. Тогда те и другие могли бы с пеной у рта обличать своих врагов в том, что они являются угрозой монархии. Но и те, и другие надеялись, что там найдутся книги Вольтера, что позволит обвинить Дамьена в самом страшном грехе — атеизме, отрицающем божественную природу Христа. Они могли бы сказать, что Вольтер научил Дамьена поднять руку на его величество. Но увы! Единственной книгой, найденной в комнате Дамьена, оказалась Библия. Библия!

Вольтер не мог сдержать злобной радости.

— Не будем жечь эту книгу, — говорил он. — Это только даст ей большую рекламу, и ее станут печатать еще большими тиражами. Давайте-ка лучше сожжем ее автора. Ну а если мы его не найдем, то отправим на костер парочку богословов! — Когда судили Дамьена, когда его пытали и после его варварской казни Вольтер называл Библию не иначе как «учебником для убийц».

И вот посреди толпы этих ссорящихся между собой сторон показалась фигура Руссо. Очень спокойная, безмятежная. В любом случае он с презрением относился и к тем, и к другим. Он смотрел на них как на дурачков, потасовка которых мало кого интересует. Неужели его холодное презрение приведет к рождению более приятных людей? Возникнут новые разумные правительства? Лучшие школы? Может, укрепится вера в Бога? Ничего подобного. Все это — суета. Злобная, яростная, ослепляющая ненависть мешает людям видеть истинные проблемы в жизни. Каким одиноким чувствовал он себя в своей миссии! Как зло все его высмеивали! Он был окружен врагами, отказывавшимися его понимать, — ни его самого, ни его цели.

«Во всем мире, — восклицал Руссо в своем «Письме к Христофу де Бомону», — нет ни души, понимающей меня. За исключением меня самого!»

Один! Абсолютно один. Без сторонников. Без друзей.

Вслед за своим страстным «Письмом к д'Аламберу», направленным против театра, Руссо издает любовную историю «Новая Элоиза». Он разоблачает все воздвигнутые обществом барьеры на пути свободного развития человека — деньги, чины, законы, привычки. Все это призвано лишать мужчин и женщин возможности пережить на собственном опыте полноту ощущения самой прекрасной, самой необузданной силы на земле — силы любви. Развращенное общество делает это высокое, чистое, удивительное чувство ложным, связывает его с абсолютно чуждым ему торгашеством. Общество пачкает чистое чувство, разрушает его, отнимает у людей их самое дорогое сокровище, предлагая взамен суррогаты флирта и совокупления, плюс организованные адвокатами браки без любви.

Вскоре выходит «Общественный договор» Руссо, который начинается с такой фразы: «Человек рождается свободным, но повсюду он закован в цепи». «Суверенитет народа — превыше всего», — пишет Руссо. В истинной представительной демократии каждый человек может обрести если не вполне естественную свободу, то возможность сохранить свое достоинство.

В своем сочинении он подбрасывал новые идеи для подрастающего поколения революционеров, идеи, за которыми стояли такие слова, как свобода, равенство, братство. Эти идеи доводили высокую государственную политику до уровня отдельно взятого человека, независимо от того, беден он или богат, знатен или нет, образован или невежествен.

Роман Руссо «Эмиль» тоже начинался с хлесткой, словно выстрел пистолета-стартера, фразы: «Все выходит в совершенном виде из рук Творца. Все вырождается в руках человека». А это с самого начала опровергало основополагающие идеи всех великих религий мира, утверждающих, что человек рождается развращенным. Это была первая атака на все принятые тогда методы воспитания и образования детей. Цель учения Руссо в том, чтобы было поменьше гениев. Не нужно больше Вольтеров! Само собой, и таких, как он, Руссо. Мошенники они оба — и тот, и другой! В ребенке нужно постепенно выявлять истинного человека. Необходимо сначала позволить ему стать здоровым бездельником, дикарем. Пусть ничего не боится — ни холода, ни жары, ни недомогания. Пусть этот человек не боится темноты, не бежит от чего-то уродливого, то есть он сам должен стать немного животным. Человек сам постепенно начнет открывать, что он — гораздо большее, чем животное, что он — человек.

Мало-помалу этот ученик из-за природной любознательности и любопытства, из-за тяги к информации сам придет в мир знаний. Ничего нельзя навязывать силой.

Прежде нужно пробудить в нем внутреннее желание, лишь потом его удовлетворять. Никого ничем не пичкать. Никогда ничего не вбивать в голову. И никаких книг до шестнадцатилетнего возраста. Только после этого медленно подводить к религии. (Какой гнев вызвали эти слова у священников, которые привыкли вдалбливать в головы молодежи свою религию.) И в конце всего — плотская любовь. Руссо казалось, что таким образом он впервые срывает покровы с человека. Человека, вечно стесняемого. Его сразу обряжают в неудобную одежду, стоит ему появиться из чрева матери. Потом быстренько отдают его Церкви, школе, учат уважать обычаи, добиваются повиновения общественным правилам и правительству, приглаживают его, прижимают. Мнут его, словно ком глины, готовя из него конформиста[226]. И оставляют его в таком виде до конца жизни. Остается только заколотить гвоздями крышку его гроба. Словно чтобы убедиться, что и после смерти человек не может быть свободным, никогда не станет подобием Божиим.

Появляется «Письмо к Кристофу де Бомону», в нем Руссо противопоставляет инстинктивные, честные религиозные чувства человека грубым церковным догмам, которые внушают ему богословы.

В «Письме с горы» Руссо призывал граждан Женевы сбросить ярмо предателей-аристократов и захватить власть в городе. Он советовал человеку воспользоваться своими правами и выбрать для себя не только религию, но и правительство.

И наконец, «Исповедь» (она будет издана только после его смерти). Руссо отринул все расхожие представления о скромности, чтобы отважно предстать перед всеми обнаженным. Первый завершенный портрет подлинного человека. Могли ли оставаться у кого-то сомнения по поводу того, кто доминирует на литературной сцене Франции? Или даже всей Европы? Мог ли теперь игнорировать его Вольтер, когда одна за другой потоком выходили его книги? И каждая из них неизменно пользовалась огромным успехом. И без всяких тайн, без догадок: кто же их автор?