Любовь и Ненависть - Эндор Гай - Страница 98

Но друзья все равно звали Вольтера в Париж. Они убеждали его:

— Кто посмеет остановить вас? Что они могут с вами сделать? Власти не посмеют арестовать человека вашего возраста, пользующегося всемирной славой.

У Вольтера из головы не выходили роскошные, пышные похороны Ньютона. Нужно очень осторожно играть в карты, чтобы каким-нибудь взбалмошным поступком не разрушить в последний момент свою карьеру, которую он с таким старанием, с таким успехом возводил всю свою жизнь. Нужно умерить нападки на Церковь, чтобы избежать опасности, — ведь ему в таком случае обозленные церковники могли отказать в христианском погребении и выбросить его труп на свалку.

— В Париже живут сорок тысяч фанатиков, — убеждал он друзей. — По едва заметному кивку одобрения властей все они принесут по вязанке хвороста на место моего сожжения, чтобы устроить такой костер, который не снился ни одному еретику в истории.

— Ну а что вы скажете по поводу восьмидесяти тысяч ваших сторонников? — возражали его друзья. — Не думаете ли вы, что каждый из них принес бы по паре ведер с водой, чтобы погасить этот громадный костер? К тому же искупать еще и сорок тысяч ваших фанатичных врагов?

Да, да, но все равно в конце придется предпринять такой решительный шаг. Только нужно все очень точно рассчитать по времени, чтобы не ошибиться.

А пока ему придется смириться с тем, что Руссо живет в Париже! Он писал своему старому другу герцогу Ришелье: «Как вам нравится такое состояние дел? Этот подмастерье часовщика, которого дожидается ордер на арест, живет в Париже, а я не могу!»

Это было правдой. Полагаясь только на честное слово Жан-Жака, что он ничего не будет писать или, во всяком случае, публиковать, власти дали ему разрешение проживать в Париже. Гарантами выполнения данного обещания стали князь де Конти и несколько его высокопоставленных приятелей.

Мог ли Вольтер воспринимать все это иначе, чем личное оскорбление? Что он мог еще сделать? Это похоже на страсть Жан-Жака к мадам д'Удето, которая не объяснялась ничем другим, кроме как ненавистью к Вольтеру.

Только представьте себе, что человек, страдающий настоящей манией жить в сельской местности, вдруг переезжает в город, в самый населенный город на Европейском континенте, человек, который не скрывает своей ненависти к Парижу, ругает его в своей «Новой Элоизе» последними словами, выражая на каждой странице все свое презрение к нему… И тем не менее он едет в Париж. Для чего? Не для того ли, чтобы продемонстрировать еще раз, что в их битве он еще способен одержать верх над Вольтером? Руссо полон решимости не пропустить представившегося ему случая, чтобы отомстить Вольтеру за то время, когда он, уроженец Женевы, не мог въехать в родной город, а Вольтер запросто мог в него въезжать и выезжать оттуда. А теперь Вольтер, уроженец Парижа, не мог въехать в Париж, а Руссо пользовался полной свободой въезда и выезда.

Нет, не может быть никакого иного объяснения, кроме личного мотива, — ведь этот человек, любитель природы, собирается жить в среде самого искусственного общества во всем мире! Но, само собой, у Руссо найдется какое-нибудь другое объяснение для тех, кто осмелится указать на еще один парадокс в его жизни.

— Где же еще я смогу быть в полном одиночестве, как не здесь, в Париже? — резко возразит Жан-Жак. — Здесь я настолько же затерян, как если бы вдруг оказался в горах Кавказского хребта!

Глава 37

ДАЖЕ КАМЕННЫЕ ПЛИТЫ ПРЕЗИРАЮТ МЕНЯ

В определенном смысле Руссо говорил правду. Он на самом деле был одинок в Париже со своей Терезой. Они жили в крошечной квартирке на пятом этаже в доме на улице Платьер, ныне улица Монмартр. С самого начала он, конечно, стал сенсацией. Богатые женщины, как и многие годы тому назад, поднимались по ступенькам крутой лестницы к нему, чтобы попросить его переписать для них ноты. И все это только для того, чтобы посмотреть на знаменитого Руссо, а он чувствовал себя таким, как когда-то давно, и нетерпеливо хрипел в ответ:

— Ладно, ладно. Зайдите месяца через три!

— Через три месяца? — недоуменно переспрашивали заказчицы. — Так долго? Переписать всего двадцать музыкальных страниц?

Тогда он резко протягивал им листки обратно.

— Поищите кого-нибудь еще, — говорил он. — Есть копиисты, которые выполняют работу гораздо быстрее. И лучше. Те, кому она нужна больше, чем мне.

Но они не забирали заказы назад и старались как можно дольше поговорить с этим человеком, чтобы понять, как живет эта знаменитость. Две крошечные комнатки, окно, выходящее на мансарду, двуспальная кровать, аккуратно застеленная чистым покрывалом из индийского хлопка, миниатюрная кухонька. Повсюду все блестит благодаря стараниям Терезы. Вот кабинет, который служит им еще и столовой. У окна письменный стол, где великий писатель переписывает ноты и занимается своими гербариями.

— От всего этого разрывается сердце, — призналась одна посетительница.

Но Руссо не давал никакой возможности тем, кто хотел постоянно держать его под прицелом общественного мнения. Вскоре на него вообще прекратили обращать внимание, даже тогда, когда он посещал самые знаменитые кафе и заказывал там себе чашечку шоколада и приглашал одного из посетителей сыграть партию в шахматы. Которую он, конечно, выигрывал без особого труда, так как до сих пор не утратил мастерства, приобретенного годы назад. Пару раз Руссо устроил чтение отрывков из своей «Исповеди», подчиняясь желанию своих почитателей из среды аристократов. Все слушатели были настолько очарованы, что чтения продолжались иногда по восемнадцать часов кряду с небольшими перерывами, чтобы что-нибудь выпить и перекусить. Среди аудитории не было ни одного человека, который при этом не прослезился бы.

Вскоре вмешалась полиция. Жан-Жак прекратил чтения. Его совсем не удивило вмешательство полиции, хотя он и понятия не имел, что это мадам д'Эпинэ пришла в полицию с жалобой на Жан-Жака, опасаясь как бы бывший протеже не бросил тень на ее личность в своих пристрастных мемуарах.

Он ждал вмешательства полиции. Они все еще его преследуют! Кто? Конечно, Вольтер со своим философским кружком. Они, наверное, никогда не успокоятся. Жан-Жак только сейчас понял, что глупо ошибался, предполагая, что его противники хотят убить его. Почему он был таким глупцом? У них были более коварные замыслы, они хотели похоронить его заживо! Они хотели, чтобы он продолжал жить год за годом, но в то же время чувствовал, как один за другим падают комья на крышку его гроба. Чтобы он видел, как постепенно все его покидают, его ненавидят, как игнорируют, забывают.

Они создали вокруг него такую атмосферу ненависти и презрения, что когда он проходил по улице, то слышал, как за его спиной прохожие, натужно откашливаясь, с отвращением плевали ему в след. Каждый их плевок предназначался ему, Жан-Жаку!

Когда он входил в общественное место, толпа с презрением расступалась перед ним. Все, уставившись на него, пятились назад, словно перед ними зачумленный, словно он мог заразить любого, до которого нечаянно дотронется.

Только представьте себе, сколько нужно было положить труда ради того, чтобы позлить одного человека. Возьмите, например, чернила. Или тушь. Жан-Жаку приходилось тратить ее довольно много для переписки нот. Все могли запросто приобрести ее в лавке. Просто войти и попросить палочку китайской туши. Все, кроме Жан-Жака. Для него этого товара в лавке не оказывалось. Даже если ему удавалось раздобыть палочку туши в отдаленной лавке, которая каким-то образом выпала из поля зрения заговорщиков, она оказывалась такого плохого качества, что ее приходилось растирать в воде часами, и после этого она все еще была пригодна для питья, оставаясь такой же чистой и прозрачной.

Все годилось, чтоб только унизить его! Просто ему повезло, что у него еще приличный запас китайской туши, которую он приобрел задолго до возникновения заговора. Как он рад, что его заговорщики пока не пронюхали об этом! Конечно, Жан-Жак прятал ее в надежном месте.