Служанка и виконт - Розенталь Пэм - Страница 23

— Чаще всего отец отсутствовал. Но однажды были несколько недель… мне было семь лет… они с матерью приехали в замок, а я заболел скарлатиной. И поразительно, мать отослала горничных и оставалась со мной всю ночь. Знаете, это был единственный раз, когда я видел ее с распущенными по плечам волосами, не причесанными и взбитыми, не напудренными и зачесанными наверх. Я думал, что она похожа на святую. Я помню, как отец, стоя позади нее, гладил эти волосы. А она взяла его руку и держала, продолжая улыбаться мне обеспокоенной и нежной улыбкой.

В его голосе, мягком и потеплевшем от воспоминаний, зазвучала горькая ирония:

— Я подозреваю, что в то время отец читал Руссо, и это вдохновило его на попытку жить тихой семейной жизнью. Возможно, ему хотелось новизны, ведь он уже испытал все другие удовольствия. Он даже велел мне называть его «папа», хотя меня приучили обращаться к нему и матери «месье» и «мадам».

А когда я поправился, мы с ним приходили сюда, кормили уток и разговаривали. Кажется, мы обсудили все, что меня интересовало, от исторических героев и мифологии (у него была бредовая идея, что можно проследить линию происхождения нашей семьи как от Карла Великого, так и от Энея) до вопроса, можно ли приучить утенка следовать за тобой, как за своей уткой-матерью.

Солнце, быстро поднимавшееся над горизонтом, ярко освещало стога сена. Мари-Лор видела крестьян, работавших на окрестных полях. Если она не поторопится, то останется без завтрака.

— И несмотря на то что, как и все, я прекрасно знаю, что он был фатом, негодяем, мотом и никчемным человеком, а в последние годы немного и фигляром, — я все же помню эти прогулки у реки, наши разговоры и… как мы кидали камешки. Той весной, когда мне было семь, я считал его, — голос Жозефа дрогнул, — самым умным, самым интересным человеком на свете.

Мари-Лор подняла глаза, на мгновение погрузившись в то горе, которое видела в его глазах, а затем оба отвели взгляд и продолжали идти в неловком молчании.

— Могу представить, — сказал Жозеф, — как ему, должно быть, было больно, когда единственный человек, восхищавшийся им, отрекся от него. В ту весну он был добр и к матери, — добавил он через несколько минут. — Я это знаю, потому что она на некоторое время бросила свои постоянные молитвы и забыла о других интересах. Почти месяц ее духовник не приходил к нам. А отец не привозил в дом своих любовниц, хотя, как я думаю, он по-прежнему бегал за служанками и девушками из деревни.

— Ваша мать знала об этом? — спросила Мари-Лор.

— Наверное. Но понимаете, я думаю, что она любила его по-настоящему. В этот месяц он, как никогда раньше, принадлежал ей одной. Я полагаю, она просто дорожила этим коротким временем, когда они были вместе, и старалась забыть все остальное.

— Вы не думаете, что это было глупо с ее стороны?

— Не знаю, — ответил он. — Трудно решать за другого.

Они посмотрели друг на друга, в глазах Жозефа Мари-Лор увидела молчаливый вопрос. А в ее глазах сияло вновь обретенное доверие.

Тропинка раздваивалась. Она сжала его руку и повела прочь от реки в сторону пустого амбара. Они остановились и заглянули внутрь. Золотистые пылинки повисли в столбе солнечного света, проникавшего через отверстие в крыше и освещавшего груды соломы на полу.

— Вам надо идти работать, — пробормотал Жозеф.

— Нет, еще рано, — солгала она, вводя его в амбар.

Его первый поцелуй был робким, нежным. Мари-Лор обняла его за талию, и он, вздохнув, притянул ее к себе.

— Я дал себе слово, что не сделаю этого, — прошептал Жозеф. — Я чуть не потерял рассудок от этого решения не трогать тебя. Еще не поздно остановиться. Ты уверена, Мари-Лор, что хочешь этого?

Никогда не была так уверена. Она докажет. Положив руки на плечи, она осторожно толкнула его на кучу соломы и опустилась на колени. «Как хорошо, что я так часто надевала штаны Жиля», — подумала она. Она знала все пуговицы и как расстегивать их. Еще немножко потянуть, voila, и…

— Ты уверена? — Жозеф задержал ее руку. — Ты должна сказать, что уверена.

Язык не повиновался ей. Он взял ее руку за запястье — еще минута, и он отстранится от нее.

В полях перекликались крестьяне. Жужжали мухи. Жизнь проходила мимо.

— Да, — прошептала она.

— А… — Он убрал руку, и она расстегнула последнюю пуговицу.

— Да, да, да, да-а-а.

Последнее «да» перешло в изумленный возглас. Она совсем не ожидала увидеть величину и длину того, что неожиданно появилось из его панталон. По наивности она представляла себе что-то более приличное, не такое пугающее. Не такое возбуждающее. Неожиданно для себя Мари-Лор наклонилась и поцеловала темную багряную плоть. «Вкус гриба, напитавшегося дождем», — подумала она. Она слизнула соленую влагу с кончика и с любопытством медленно провела пальцем, как зачарованная наблюдая, как он увеличивается и твердеет.

Жозеф издал непонятный горловой звук, резко отстранился и сел.

Вся ее храбрость исчезла, и она застыла от смущения.

— О нет, — спохватилась Мари-Лор. — О, прости меня. Боже, я сделала что-то ужасное? Наверное, люди не делают так своим языком, но ты выглядел так… так славно, и мне захотелось…

Жозеф что-то достал из кармана жилета. Что-то беловатое и прозрачное. Она изумленно смотрела, как он надевает презерватив на свой пенис. Ах да, Жиль объяснял ей, что это такое. Его слова тогда звучали как сожаление. Теперь и она с сожалением дотронулась до эластичного материала, облегавшего его плоть.

— Это важно, Мари-Лор…

«Хотя едва ли это надежно», — предупреждал ее Жиль.

Все равно как мило, что Жозеф подумал о мерах предосторожности. Вероятно, ей следовало поблагодарить его.

Но уже не было времени. Не было времени, чтобы что-то сказать, ибо теперь она лежала на соломе и он возвышался над ней, поднимал ее юбки и раздвигал ноги. Все происходило очень быстро, тяжесть его тела на ее бедрах… он вошел в нее… его губы на ее щеках, шее. Это происходило так быстро и так долго, было приятно и непонятно. Чудесно, а затем осталась только боль.

Он прижимал ее к себе, губами собирая слезы с ее лица.

— О, дорогая, — сказал Жозеф, — я бы не поступил так, но ты неожиданно овладела мной.

— Я… овладела… тобой? — Он кивнул.

— Никогда раньше меня не соблазняли с таким проворством. Это все, что мне оставалось сделать, чтобы не выглядеть полным дураком.

Он сел, улыбаясь ее изумлению.

— Такой решительный рот, — прошептал он, обводя мизинцем ее губы.

С легкостью пушинки Жозеф дотронулся до кончика ее языка своим.

— Да, — добавил он, — люди делают так. Всегда, но не так очаровательно, как ты. Но ты еще увидишь.

Ей удалось улыбнуться в ответ.

— Я не думала, что это окажется так легко. Ведь целый месяц ты выполнял очень достойное и благородное решение не трогать меня.

Жозеф засмеялся:

— А мы проводили время вместе в одной спальне. Может быть, нам просто была нужна нейтральная территория.

— Сегодня ночью, — крикнул ей вслед виконт, когда Мари-Лор несколько неуверенным шагом пошла по дороге, направляясь обратно на кухню.

«Сегодня ночью, любовь моя».

Месье Коле был в гневе, а Робер в ней разочаровался. Мари-Лор не просто опоздала на работу, а опоздала более чем на целый час!

Она могла бы придумать какое-нибудь объяснение — чувствовала себя нездоровой, или (вероятно, более убедительное) что месье Жозеф в это утро был очень настойчивым и не хотел отпускать ее. Но девушка ничего не сказала. Она оставалась удивительно молчаливой, не желая нарушать хрупкое равновесие между душой и телом лишними словами.

В наказание ее оставили после ужина чистить металлические каминные экраны. Это была грязная работа, и Мари-Лор не осталось времени переодеться до прихода Батиста. Она смогла только смыть с рук грязь и сажу и пригладить волосы.

На лице Батиста было обычное выражение — понимающее, спокойное, с чуть заметной иронией, вполне безобидной.

Она приветливо кивнула. Интересно, изменилась ли она? Но она должна выглядеть по-другому. Она стала другой.