Утопия у власти - Некрич Александр - Страница 273

Принятие нэпа в 1921 г. вызвало взрыв «анархических чувств», появление «нэпманов», богачей, которых совсем еще недавно уничтожали с благословения коммунистической доктрины, вызвало недоумение и отчаяние у многих, поверивших в необходимость построить рай для «чистых», одурманенных Идеей. «Чевенгур» Андрея Платонова — гениальное изображение прыжка в счастье, который неизменно оборачивался прыжком в смерть. В первой половине 20-х годов кроме круга апостолов новой веры жило и население, еще знавшее, что такое собственность. Понадобились десятки лет строительства социализма, чтобы утвердилась уравнительная ментальность: всеобщий образ мышления, основанный на принципе — если у меня ничего нет, то и у соседа не должно быть ничего.

Внимательный, острый наблюдатель Анатолий Стреляный, побывавший летом 1989 г. в «глубинке», беседовавший с «простым народом» — рабочими, колхозниками, служащими, констатирует: «Что сильнее разума? Страсть. Имя этой страсти — зависть. То, что она проделывает сейчас с нашим народом, заставляет все чаще вспоминать конец двадцатых годов... Сталин и его друзья, конечно, постарались натравить народ на торговлю, но могли бы этого и не делать: народ и без подсказки знал своего врага: торговец, продавец, кооператор. Он был готов прикончить нэп голыми руками».

Социалистический лагерь дает возможность изучения изменений отношения к собственности — ибо в странах, построивших социализм в разное время, отношение не однородно: в зависимости от времени обращения в «веру». Эту дифференциацию можно наблюдать и в самом Советском Союзе. Прибалтийские страны, насильственно включенные в СССР, сохранили еще в «генном кодексе» понятия, исчезнувшие на территориях, строивших новый мир с 1917 г.

Официальная идеология, долго утверждавшая преимущества социалистической «организованности» по сравнению с капиталистической рыночной анархией, с трудом поворачивается «лицом» к кооперативу. Беспрестанно цитируемые строчки из нескольких ленинских статей в поддержку кооперации, многомысленны, как обычно, у вождя революции и позволяют противоречивые комментарии. На помощь марксистской идеологии приходят идеи русских консервативных мыслителей XIX в., проклинавших капитализм и надеявшихся, что он обойдет Россию стороной.

Нынешние последователи идей русской исключительности настаивают на нравственном смысле кооперации. Историк Владимир Дмитриенко грустно замечает: «Сегодня интерес кооператива лишь в том, чтобы получить прибыль». С его точки зрения прибыль для кооператива — второстепенна. Главное: «Форма гармонии общенародных и личных интересов». Гармония, одно из любимых слов славянофилов XIX в., часто употребляется Горбачевым. Оно противопоставляется «экономизму», рынку с его погоней за деньгами, а следовательно — безнравственному. «Торгаши губят страну», — заявляет Михаил Антонов, плодовитый автор статей, остро осуждающих «экономизм» и его сторонников Л. Абалкина, Н. Шмелева и др., добавляя, что «грамотные торгаши», и прежде всего ученые-экономисты, делают то же губительное дело успешнее, «во всеоружии знаний». Не деньги, как приманка, не «примитивная философия корыта», развращающая людей, но любовь должна стимулировать труд, — считает М. Антонов.

Трудности кооперативного движения в чуждой среде связаны с двусмысленным отношением к кооперации и Высшей инстанции — Генерального секретаря. Он не перестает говорить о необходимости ее развития, напоминая немедленно, что она поможет ликвидировать «своего рода теневую экономику». Он говорит о необходимости поощрения инициативы трудящихся и видит в этом смысл решений об индивидуальной трудовой деятельности и кооперативах, но предупреждает тех, кто «усмотрел в кооперации и индивидуальной трудовой деятельности чуть ли не возрождение частнохозяйственной практики». В юбилей четырехлетия «перестройки» Горбачев услышал на пленуме ЦК тяжелые обвинения, адресованные кооперативному движению: «Рост нетрудовых доходов, вышедший из-под контроля, ставшая по существу легальной спекуляция...»; «Еще более неудержимо, чем в государственном секторе, растет заработная плата в кооперативах. В основном, по этой причине из промышленных предприятий, со строек и других отраслей народного хозяйства в кооперативы идет массовый отток квалифицированной рабочей силы».

Генеральный секретарь признал «наши» ошибки и дал обещание: «С самого начала нам надо было иметь в виду, что всякое расширение демократии, гуманизация жизни должны идти параллельно с бескомпромиссной борьбой с преступными элементами... Мы должны серьезно поправить положение».

Опыт 20-х годов показал, что кооперативы представляют собой великолепный «объект ненависти», могут послужить козлом отпущения, когда власть ощутит в нем необходимость. Возможность превратить кооперативы в откупительную жертву, которая будет брошена в лапы недовольным потребителям, вписана во все партийно-правительственные акты, регулирующие их деятельность.

Кооперативы вызывают ненависть потребителей, когда завышают цены. Еще большую ненависть вызывают они, когда снижают цены. Тогда они выступают конкурентами государства. Экономист Гавриил Попов делает вывод: «Если цены кооператоров ниже государственных... под угрозой оказывается вся система». Низкие кооперативные цены демонстрируют ненужность аппарата, который контролирует государственную экономику. Г. Попов считает, что аппарат ведет беспощадную борьбу с попытками кооперативов устанавливать низкие цены, способствует «вымыванию» дешевых товаров, и видит в этом одну из главных проблем «перестройки».

Первые результаты партийно-правительственных усилий по развитию кооперации носят все тот же двойственный характер. С одной стороны наблюдается быстрый рост кооперативов. С июля 1987 по июль 1988 г. их число выросло в десять раз: с 3709 до 32561. С другой стороны, иногда этот рост выглядит иллюзорно: 40% кооперативов, зарегистрированных на конец 1988 г., существовали только на бумаге. В большинстве это были кооперативы мелкие, технически отсталые, лишенные финансовых средств и кредитов, притесняемые местными властями и предприятиями, с которыми они связаны. В торговле и общественном питании работало всего лишь 19%, значительная часть кооперативов обслуживает государственный сектор. Тем не менее, на 1 октября 1989 г. их число возросло снова — более чем в 3 раза по сравнению с той же датой годовой давности, численность занятых работников — в 5 раз. Доля выручки от реализации продукции (работ, услуг) в 1988 г. не превышала 1 % в объеме валового национального продукта, в 1989 г. — по официальным данным — эта доля возросла до 5-6%.

Анатолий Стреляный резюмирует спор о кооперативах, цитируя слова одного из своих собеседников: «Решать, пусть и очень демократично, с участием депутатов и профсоюзов, какие кооперативы нам нужны, это то же самое, что решать за молодых супругов, очень демократично решать, с участием общественности и товарищей по работе, какие дети от них нам нужны: пол, характер, цвет глаз и волос и когда».

Постоянный упрек, адресуемый кооперативам: их возникновение породило «новые формы корыстной преступности, такие, которых в „докооперативный“ период у нас не было. Это и мафия, и рэкет, и поджоги, и „отмывание“ преступно нажитого капитала». Нет сомнения — многочисленные статьи, интервью с экспертами это подтверждают, — что кооперативы дали советской организованной преступности новые возможности. Безусловно, преступность существовала и до того, как был дан толчок кооперативному движению. Организационные формы мафии она стала приобретать около трех десятилетий назад. «Гласность» ввела в советский словарь понятия, которые ранее были знакомы только по фильмам, изображавшим разложение капитализма: мафия, рэкет, гангстер. Журналист, обратившийся к ставшей очень популярной теме, констатирует: «Нам, с детства знающим, что гангстерам место лишь в каменных джунглях Чикаго, приходится с трудом осознавать неприятную мысль — наше общество не только не имеет природного иммунитета к мафии, но даже, пожалуй, наоборот». «Наоборот» — значит, что «наше общество», советская система, в которой партия неразрывными нитями связана с экономикой, контролируя ее, руководя ею, особенно легко коррумпируется и превращается в мафию; аппарат управления связывается с организованной преступностью.