Утопия у власти - Некрич Александр - Страница 290

Михаил Горбачев говорит об этом более поэтично: «В обновляющемся обществе партия должна постоянно обновляться». Рычагом обновления должна быть «очень эффективная, интенсивная и адекватная времени кадровая политика». Очередной генеральный секретарь в очередной раз подтверждает правоту сталинской формулы: кадры решают все. Анализируя текст, филологи обращают особое внимание на повторяющиеся слова и выражения. В них содержится основной смысл. В докладе, а затем в заключительном слове на совещании о кадрах в июле 1989 г. Горбачев не перестает повторять: «Сейчас успех перестройки будет достигаться там, где будут правильно решены кадровые вопросы, где будет обеспечиваться приток свежих сил»; «новые кадровые решения не должны происходить за счет перетасовок и перемещений, когда мы вращаемся в кругу одних и тех же людей и не открываем новые возможности для притока свежих сил»; «нам надо пополнить кадровый корпус творческими силами»; «в партию вливаются новые свежие силы»; «кадры нуждаются в обновлении, притоке свежих сил»; «туда, где нужна замена, должны прийти и активно включиться в работу новые люди». И так далее, и так далее. Нужны новые, свежие силы. Они — уверяет оптимист Горбачев — есть. Ждут на пороге партийных кабинетов.

Бунт партийных секретарей вызван, что вполне естественно, в первую очередь, страхом потерять руководящее кресло и связанные с ним блага. Но есть и другая причина. Кадры не понимают политики Горбачева. Или, возможно, понимают ее слишком хорошо, видя, например, в выборах только средство, сталинский «рычаг», чтобы избавиться от старых кадров. Их раздражает двусмысленность политики Горбачева: продолжая настаивать на необходимости сохранения руководящей роли партии, он зовет отказаться от партийного руководства повседневной жизнью.

Семантическая игра Горбачева питает недовольство в кадровом корпусе. Как сочетать «решительное освобождение от несвойственных функций» и необходимость «действовать во всех областях жизни»? Что значит «отделение политического авангарда общества, с одной стороны, властвования и управления, переходящих к Советам, — с другой»? Николай Рыжков констатирует: «Партия, игравшая ведущую роль в административно-командной системе управления, с разрушением этой системы теряет главное — давать прямые указания и вмешиваться, как это было раньше, в вопросы хозяйственной жизни, советское строительство и многое другое». Член Политбюро и премьер-министр, Рыжков — один из ближайших соратников Горбачева. Он, в принципе, согласен, что «давать прямые указания» — «по самой природе политической организации было противоестественно всегда». Он, конечно, лукавит, ибо ленинская партия всегда только на принципе прямого вмешательства во все области жизни стояла. Рыжков, казалось бы, — за «размежевание». Он констатирует лишь, что, во-первых, еще нет политических методов руководства новыми способами; что «свежие силы», на которых рассчитывает Горбачев, так же, как и «несвежие», не могут работать иначе, как давая прямые указания. Фрондирующие первые секретари жалуются и на то, что, с одной стороны, от них требуют отказаться от «справедливо осужденных методов», а с другой обвиняют в том, что они «упустили из рук управленческие вожжи».

«Размежевание», которое Горбачев представляет как ядро своей политической реформы, переживает судьбу всех других «нововведений» перестройки. Партийный аппарат — по крайней мере, на словах — зовут передать часть функций Советам. А Советы еще ждут закона, который определил бы их функции, их власть, их экономику. Как выразился Егор Лигачев: «Сегодня началось разделение функций партии и государства. Однако, как не раз бывало с реформами и нововведениями, у нас не хватает терпения, и мы хотим немедленного результата. Советы еще не наделены необходимыми правами и ресурсами, а в ряде мест партийные комитеты уже заняли позицию невмешательства, нейтралитета, отошли от решения экономических и социальных проблем».

Реализуя свою политическую реформу, Горбачев остается верен себе. «Размежевание» организуется наспех, небрежно, без подготовки. Точно так же, как все другие реформы перестройки. Доводится до конца, упорно и последовательно, только та часть политической реформы, которая касается лично Лидера. Бунт секретарей, набравший силу бури в июле 1989 г., на совещании в ЦК, был направлен против Горбачева. Список предъявленных ему обвинений был значительно серьезнее обвинений, ставших причиной свержения Хрущева. Николай Рыжков говорил о новой ситуации, сложившейся на вершине пирамиды власти, — о треугольнике в системе управления: ЦК партии, Верховный Совет СССР и Совет министров. Рыжков задал логичный вопрос: в условиях постоянно действующего Верховного совета каковы теперь функции пленума ЦК и Политбюро, которые до сих пор вырабатывали концепции экономического развития страны, пятилетних и годовых планов, принимали решения по государственным программам и т. д.? Он констатировал: теперь уже нельзя, как прежде, только по партийной линии доводить прямые рекомендации по вопросам народного хозяйства, экономической реформы, научно-технической политики и другим проблемам.

Функции высшей партийной власти стали, по мнению Рыжкова, «неясными». Для партийных секретарей было совершенно очевидно, что два угла треугольника держит в своих руках Генеральный секретарь и Председатель Верховного совета — един в двух лицах — Михаил Горбачев. Третий угол, Совет министров — это, понятно для всех, самый маленький, вспомогательный. Открытое недовольство кадрового корпуса партии вызвано тем, что сужение сферы власти секретарей происходит одновременно с необычайным расширением сферы власти Лидера. Недовольство было выражено открыто. Первый секретарь Свердловского областного комитета партии Л. Бобыкин, отметив, что «за последнее время ослабла роль Секретариата ЦК», предложил назначить «второго секретаря ЦК, как бы это официально ни называть». Рыжков, обернув против Горбачева призыв освободить партийный аппарат от занятий «мелкими вопросами», объявил: «Мы должны всячески содействовать, чтобы Генеральный секретарь Михаил Сергеевич Горбачев больше внимания уделял своим партийным обязанностям. Нам надо освободить его от мелочных вопросов, которые его захлестывают. Дать возможность сосредоточиться на принципиальных проблемах, от которых зависит настоящее и будущее партии. Он должен непосредственно возглавить важное дело перестройки КПСС».

Михаил Горбачев, как и первые секретари, отлично знает, что власть — не в разработке «принципиальных проблем», а в руководстве деталями, в решении «мелочных вопросов». Поэтому им так обидно, что, посягая на их реальную власть, он концентрирует ее в неограниченных размерах в своих руках.

Лето 1989 г. — завершение первого этапа политической реформы Горбачева. Чудо «совмещения функций» свершилось. Лидер занял оба важнейших поста. Положение его стало достаточно прочным, чтобы рассматривать фронду секретарей как малозначительный эпизод в неудержимом восхождении на вершину власти. Урок заговора против Хрущева не прошел даром.

Предстоит второй этап политической реформы. Необходимо завершить создание полностью подчиненного Лидеру аппарата. Стратегия Горбачева — это, пользуясь терминологией английского военного теоретика Лиддела-Гарта, стратегия непрямых действий. Она требует отказа от прямых столкновений с противником. В ответ на бунт секретарей, утверждающих, что реформа привела к партийному кризису, к возникновению «дефицита народного Доверия к партии», Горбачев добивался принятия решения о досрочном созыве съезда партии в июне 1990 г. Он рассчитывает завершить на нем обновление аппарата. «Аппарат нам нужен, — говорит он. — Но аппарат новый». Это означает смертный приговор аппарату старому, устаревшим винтикам машины, которую каждый очередной Генеральный секретарь пробует сделать эффективнее — затевая ремонт или перестройку.

XXVIII съезд партии завершил второй этап политической реформы, так, как это было задумано Горбачевым. К этому времени он сменил шляпу Председателя Верховного совета СССР на цилиндр Президента СССР, заняв пост, которого советская система не знала. Накануне съезда, как всегда в минувшие годы перед съездами, конференциями, пленумами, вспыхнула тревога, распространяемая западными корреспондентами в Москве, она возвращалась по месту происхождения и вновь шла в мир.