Вопреки небесам - Рэнни Карен - Страница 66

— Я нужна ему, Агнес, — лепетала она, распахнув халат и показывая ей грудь, якобы изнемогавшую от прилива молока. — Агнес, ради всего святого, помоги мне!

Та, не задумываясь, положила бы голову на плаху, сразилась бы с целым кланом сердитых горцев, да что там горцы, бросила бы вызов миру, чтобы защитить свою любимицу Сару Кэмпбелл Макдональд. Но от безумия защиты не найдешь…

У Сары не было молока, поскольку не существовало и ребенка.

Выкидыш случился на четвертом месяце беременности, конечно, это трагедия, но большинство женщин находят силы ее пережить.

Но Сара отличалась от большинства женщин, она была самым нежным цветком в саду Господа, ее всю жизнь оберегали от невзгод. Потеря ребенка явилась первой настоящей утратой. Мать ее удалилась от мира задолго до физической смерти, поэтому ее кончина ничего не изменила в жизни дочери, зато потеря неродившегося младенца оказалась для нее реальным, болезненным и слишком тяжелым испытанием.

— Тише, тише, моя сладкая, — попыталась Агнес успокоить свою любимицу.

Но нежные слова не могли вернуть Сару из мира, созданного ее помутившимся рассудком. Ничто не могло ей помочь: ни сон, ни отдых, ни присутствие Хью Макдональда. Скорее наоборот — визиты мужа только раздражали ее. Единственное, что давало хотя бы временное спасительное забвение, были постоянно увеличивавшиеся дозы лауданума, однако после них больная просыпалась еще более ослабевшей телом и рассудком.

Агнес терялась в догадках, чем помочь своей девочке.

Если бы она доверяла проклятым шотландцам, то обратилась бы к взбалмошной рыжеволосой Молли или призвала Мэри, зловещую старуху, которая, похоже, единолично заправляет всеми делами в Ненвернессе. Но пойти на такой шаг значило бы признать свое поражение, а еще хуже — сделать нездоровье Сары достоянием гласности. И уж тем более Агнес не могла обратиться к Кэтрин. Молодая женщина регулярно навещала племянницу, но горничная инстинктивно не доверяла ей. Для нее Кэтрин была шлюхой, прелюбодейкой, и своими домыслами Агнес щедро делилась с Сарой. Впрочем, та ее почти не слушала, а что слышала, тут же забывала. Ее слух улавливал лишь один звук: воображаемый плач нерожденного младенца.

— Итак, сэр, что вы можете сказать в свое оправдание?

Преступник не смел поднять глаз от стыда и потому не видел лица лэрда. Если бы он хоть на миг оторвался от созерцания башмаков, то заметил бы, что Хью стоит больших усилий не рассмеяться. Однако Уильям Сиддонс, как и большинство новоявленных грешников, жалел лишь о том, что его поймали. Сам факт содеянного отодвинулся куда-то в глубь сознания, гораздо страшнее было очутиться перед лэрдом.

А это действительно таило в себе немалую угрозу, если бы судья отнесся к происшедшему по-другому. Но лэрд Ненвернесса едва удерживался от смеха, глядя на свои огромные черные сапоги, весьма дурно пахнущие. Когда-то они были его любимой обувью, но вот уже два года Макдональд их не надевал, и они валялись на конюшне. Именно это обстоятельство и смягчило гнев лэрда, хотя малолетний грешник, конечно, не мог знать, что Хью вспоминает свои ребячьи проделки. Вот так же много лет назад он стоял перед отцом, трепеща от страха и в то же время гордясь собой. Уильям знал, что Джейк и остальные приятели сейчас прилипли к окнам, в ужасе гадая, выдаст ли он их, чтобы спасти собственную шкуру.

О том же думал и Хью.

Но Уильям хранил молчание, и радость лэрда перевешивала огорчение из-за того, что мальчишки натолкали в его сапоги конский навоз.

Уильям повел себя как настоящий мужчина, пусть и маленький, однако не хилый заморыш, который пугается собственной тени, при каждом удобном случае норовя спрятаться за материнскую юбку.

Другими словами, это был совсем не тот Уильям Сиддонс, несколько месяцев назад прибывший в Ненвернесс. А ведь такая характеристика, вдруг пришло в голову лэрду, наверняка рассердила бы его мать или, того хуже, заставила бы ее расплакаться.

К сожалению, от матерей иногда одно беспокойство.

Хью не заметил, как произнес это вслух. Его вернул к действительности голос Уильяма, который наконец поднял голову, радостно подтвердил: «Да, сэр!» — и с обожанием уставился на лэрда. Хью чуть не застонал. Восхищение ребенка он принял как должное, мальчики в этом возрасте всегда ищут пример для подражания, но вырвавшаяся у него фраза была по меньшей мере необдуманной, он невольно противопоставил себя Кэтрин.

А матери нелегко мирятся с посторонним влиянием на своего ребенка.

Особенно его мать.

— У тебя будет время поразмыслить над тем, много ли беспокойства от меня, поскольку остаток дня ты проведешь взаперти.

От Кэтрин не укрылось, что в ответ на суровый приговор Уильям с мольбой воззрился на лэрда. Ей захотелось больно ущипнуть обоих.

— Как ты мог такое сделать? — укоризненно спросила она.

Мужчины обменялись понимающими взглядами, на ответа не последовало.

— Считайте это обрядом посвящения, мадам, — пошутил Хью и улыбнулся. Но досадливо отмахнувшись и от него самого, и от несвоевременной улыбки, Кэтрин снова обернулась к сыну, лицо которого выражало скорее гордость, чем стыд.

— Я жду ответа, молодой человек, и готова ждать хоть до завтра, если понадобится.

Мальчик буркнул что-то нечленораздельное и опять уставился в землю.

Неожиданно она почувствовала, как ей на плечи легли руки Хью, еще больше ее удивили слова, которые он прошептал ей на ухо:

— Не вмешивайся, Кэтрин. Это касается только нас, мужчин.

Она промолчала, а он подошел к Уильяму, рывком поднял его в воздух, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

— Десять дней работы в моем кабинете, молодой человек. Прежде ты получал удовольствие от его посещения, теперь придется там потрудиться. Надо помыть окна, вытереть пыль с книг… — Ив ответ на попытки мальчика возразить твердо докончил: — Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Ужас на лице ребенка объяснялся не суровостью наказания, а тем, что его, словно щенка, подняли в воздух. Никогда он еще не был так высоко над землей, поэтому испугался. Но вот Макдональд поставил его на ноги. Бросив взгляд сначала на мать, потом на лэрда, он помчался во двор, откуда вскоре донесся веселый детский смех.